Я отшатнулась, и тени исчезли. Я осталась одна, прижимая к себе закоченевшего, покрытого инеем Игоря.
– Всё хорошо, странный глупый котик, – прошептала я.
Игорь обиженно зашипел. «Меня чуть не убили, а ты обзываешься!»
Вдруг кто-то окликнул меня:
– Оливия!
Генри спрыгнул в яму и обнял меня. За его спиной около входа в туннель витали призраки.
– Ты вся дрожишь, – сказал Генри. – Что случилось? Ты цела? Позвонить в Службу спасения?
Я позволила ему прижать меня к себе на несколько секунд, а потом отстранилась:
– Всё нормально. Только немного обожглась.
Генри присвистнул, увидев мои кулаки, которыми я отбивала кота у теней. На рёбрах ладоней красовались одинаковые ожоги в виде буквы «С».
– Как ты будешь это скрывать?
– Не знаю… может, под перчатками?
– Ну да, они ведь совсем не привлекут внимания.
– Что ты здесь делала, Оливия? – сурово спросил Фредерик. Он, Тилли, Джакс и мистер Уортингтон были почти прозрачными. Сквозь их колышущиеся тела мерцали стены туннеля.
– Что с вами? – спросила я, протягивая к ним руки.
– Пожалуйста, не трогай нас, Оливия. Мы сейчас очень хрупкие.
– Это всё из-за Лимба, да? Из-за той пробоины в стене?
Они взглянули туда, где был вход в Лимб. Фредерик с тоской вздохнул. Тилли обхватила себя руками, словно пыталась от чего-то удержаться. Джакс отвернулся.
Мистер Уортингтон дрожал, и от него исходил холод.
– Да, – сказал Фредерик. – Это были тени из Лимба. Они звали нас сюда.
– Эти гнилые, вонючие… – пробормотала Тилли.
– …грязные, лживые… – пробубнил Джакс.
– К счастью, они не подходят близко, когда вы с Генри рядом, и мы смогли… как это назвать? Противостоять искушению.
Генри прошептал:
– Вы почти совсем прозрачный, Фредерик.
– Сопротивление Лимбу отнимает много сил. От борьбы устаёшь, понимаете? – Лицо у Фредерика подёрнулось рябью. – Так что же ты здесь делала, Оливия?
– А, кстати! – Я схватила ноты и победно помахала ими. – Я нашла ваш концерт, Фредерик. Получите свой якорь.
Фредерик распахнул глаза и потянулся к нотам. Я задержала дыхание, и Генри схватил меня за руку, предупреждая: как только Фредерик коснётся нот, он исчезнет. Отправится в иной мир, и это произойдёт слишком скоро. А я не подготовила прощальных слов и не знала, что сказать.
Казалось, даже Игорь боялся дышать.
Сомкнув пальцы вокруг партитуры, Фредерик выпрямился во весь рост.
– Но как вам удаётся касаться бумаги? – прошептал Генри.
– Это ведь мой якорь. – Фредерик улыбнулся и провёл призрачным пальцем по первой странице. – Думаю, мне предназначено коснуться её.
Я подождала, сколько хватило сил:
– А почему ничего не происходит? Вы всё ещё здесь. Ничего не получается?
– Генри, будь любезен, принеси мне скрипку, – спокойно попросил Фредерик. – И давайте все соберёмся на сцене.
– Ах! – Я посмотрела вслед Генри, который выбрался из туннеля, и внезапно почувствовала себя совсем маленькой, меньше нонни. – Вы должны сыграть свою музыку, да?
Фредерик положил свободную руку мне на плечо.
– У каждого якоря есть цель, он должен сослужить какую-то службу, чтобы его обладатель обрёл цельность. Что есть музыка, которую никто никогда не слышал?
– Просто чернила на бумаге, – глухо произнесла я.
Тилли летала рядом, лёжа на боку и щурясь на меня:
– Оливия, что с тобой?
В то же время Джакс спросил:
– Что случилось, Оливия?
– Всё хорошо, – ответила я, хотя это была неправда. Сначала Маэстро плачет, теперь Фредерик уходит. Всё произошло так быстро. Я ощутила пустоту и усталость. – И, кстати, вы опять говорите одновременно.
Тилли сделала в воздухе небольшой круг, Джакс улыбнулся. Им нравилось, когда я говорила им об этом.
Пока Генри и призраки проверяли, все ли разошлись из зрительного зала, я уложила нонни спать. Из-за закрытой двери Маэстро, как всегда, гремела музыка, сотрясая стены. Я автоматически отметила про себя: снова вторая симфония Малера. Это даже хорошо, он не будет нас слышать.
Генри встретил нас на сцене со старой скрипкой из подвала, и пальцы Фредерика обвили гриф. Прозрачные серые струйки стали напоминать живую плоть. Композитор поднёс инструмент к плечу и прижал его подбородком. Послышался глухой гул, как если бы в соседней комнате работал телевизор с выключенным звуком.
Фредерик щипнул струны, и в ушах зазвенело тонкое пиццикато. Музыкант медленно поставил смычок на гриф.
Раздался ужасающий неблагозвучный скрежет.
– Ну вот, – застенчиво проговорил Фредерик. – Похоже, даёт о себе знать долгое отсутствие практики. Мне нужно немного времени.
Мы собрались вокруг дирижёрского пульта на краю сцены и стали ждать, пока Фредерик снова начнёт чувствовать скрипку. Меня посетили смутные воспоминания о таланте композитора. В ночь одержимости его дар оставил у меня в мозгу глубокое впечатление, напоминавшее то ощущение, с которым я держу в руках уголь и альбом; это мой талант, моя скрипка.
– Жаль, что мы не сможем услышать эту музыку по-настоящему, – прошептал Генри, придвигаясь ко мне, – в исполнении оркестра. Если после смерти я встречу этого негодяя Томаса, то уж скажу ему всё, что о нём думаю, не сомневайся.
