Дойдя до перекрестка, Урунов и Тухватуллин молча распрощались… Эта улица была темной, все фонари на столбах перебили из рогаток мальчишки, конечно, с подсказки парней, чтобы свет не мешал им целоваться с любимыми девушками. Вернее даже, чтобы свет не позволял родителям девушек узнать, кто их обнимает и целует. Такое вот благородство проявлялось парнями. Впрочем, и сам Урунов в свое время чувствовал с Розией себя гораздо увереннее в темноте. А сейчас, признаться, шел домой с неохотой. Дело в том, что у них опять был «период психологической несовместимости», начавшийся позавчера из-за архимодных французских босоножек, в которых, если верить жене, половина дам района уже щеголяет и только ей они заказаны. А когда этот период наступает, он характеризуется полнейшим безразличием Розии к нему. О том, чтобы перекинуться словом, речи быть не может. Она упорно молчит. Утром, в середине дня, вечером и ночью. Кажется, что он и она представители различных национальностей, совершенно не понимающих языка друг друга. Слава аллаху, что переводчик в доме есть — дочь. Она на чистом узбекском языке может сказать ему «Надо купить мяса», и оно на следующий день появляется в холодильнике. Или сообщить матери, что «Папа хочет чай», глядишь, чай уже на столе. Прекрасный семейный толмач!
Урунов открыл дверь своим ключом, разделся в прихожей, и тут из зала выбежала дочь и бросилась на шею. Телевизор был включен на всю громкость, и квартира содрогалась от песни «Учкудук» в исполнении ансамбля «Наво» или «Садо», — Негмат в них не очень разбирался, ему казалось, что все они одинаково кривляются, — тоненько позванивали стекла на дверях комнат и даже вроде бы покачивались лампочки. Оказывается, исполнителем был «Ялла», это уж он потом узнал. Урунов поцеловал дочь в щечку и поставил на пол. Она убежала в зал и тут же вернулась, сообщив, что ужин на столе.
— Я и чаю бы с удовольствием попил, — высказал он свое пожелание.
Она опять убежала к матери и, вернувшись, сказала, что и чай ждет на столе, только не в чайнике, а в термосе. Спросила, не очень ли сильно взгрели его дяденьки-начальники и узнав, что чувствительно, передала эту новость по назначению. Принесла слова утешения, мол, не огорчайтесь, переживем. Тогда Урунов поинтересовался, не прошла ли лихорадка по французским босоножкам, дочь принесла положительный ответ, добавив, что осталась едва уловимая досада, но и она вот-вот улетучится, потому что обувь эта, оказывается, не стоила таких «страстей-мордастей», так как разваливалась на третий день.
— Тогда, — сказал он, — зови маму за стол, и все будем ужинать.
На следующее утро Урунов вышел из дома успокоенный, свежевыбритый, наглаженный, в кипенно-белой сорочке, как в первые дни своей семейной жизни. И он, пока дошел до автобазы, кажется, и позабыл о вчерашних треволнениях еще и потому, что люди, с которыми он встречался на улицах, доброжелательно улыбались ему, словно бы прослышали о его неприятностях и ободряли, мол, не тужи, брат, и не то еще бывает…
Площадки заметно опустели, хотя продолжали освещаться потускневшими в лучах солнца фонарями, там и тут стояли неисправные автомашины. Урунов поздоровался со стариком-сторожем, напомнил ему, что нужно бы отключить освещение, и вошел в кабинет. Только сел за стол, как появился начальник отдела эксплуатации Ваганов, «злой дух», как его мысленно окрестил Негмат. С тех пор, как он пришел сюда директором, не было дня, чтобы Ваганов обрадовал его. Урунов, хотя и привык к этому, а все же по утрам ждал его визита с каким-то неосознанным страхом. Так бывает с человеком, который идет по темной улице незнакомого города — чудится, что из-за угла сейчас нападут разбойники или выскочит злая собака, а может, и сам угол обвалится на тебя. Словом, ничего хорошего Негмат не ждал от Ваганова.
— Так, — произнес Урунов, когда тот сел напротив, держа в руках бумаги. В этом «так» были и вопрос, и предложение не щадить драгоценного директорского здоровья, выкладывать все, как есть.
— Катиться вниз перестали, — ответил тот, — вчера и сегодня, то есть позавчера и вчера, я хотел сказать, показатели сохранились предельные. Дневное задание выполнено на девяносто семь процентов. Еще бы десяток машин выгнать на линию, и план дали б с гаком.
В кабинет неслышно вошла секретарша и забрала со стола «нарастайку» — общую тетрадь, куда заносятся нарастающие результаты работы бригад. Ведется эта тетрадь с самого начала года, так что в ней можно найти любую интересующую цифру за прошедшее время. Но Урунов в последнее время ограничивался докладами Ваганова и не заглядывал в тетрадь, потому что ничего приятного она не преподносила.
— Мазисты? — спросил он.
— У них полный ажур, Негмат Урунович. План в тоннах дали на сто два процента, по грузообороту, конечно, недовыполнили. Плечо коротко.
