Эта палата, освещённая неверным светом лампад, янтарно-гагатовая, была посвящена матери Сармата. Малика Горбовна касалась выпуклого изображения на одной из стен — рыжеволосая красавица княгиня, любившая украшения и буйного третьего сына, проклятая по велению своего первенца, князя Хьялмы из Халлегата. Не было у Сармата жены, способной понять княгиню лучше, чем Малика Горбовна. И в той, и в другой бежала кровь старого княжеского рода. И ту, и другую насильно лишили семьи. И едва ли кто-то, кроме её сыновей, провёл наедине с Матерь-горой больше времени, чем Малика. Молодая женщина чувствовала: сейчас, спустя несколько лун, ей удавалось угадывать, куда ведёт та или иная самоцветная дверь, как свернуть в нужный коридор. Конечно, даже спустя десять лет Матерь-гора не открыла бы Малике путь на волю. Но теперь княжна научилась не сбиваться с пути — это радовало.
Картины на стенах показывали, как княгиню Ингерду выдавали за нежеланного жениха — того, кто был старше её в три раза и кому она спустя годы родила пятерых сыновей. Малика невольно вспоминала и собственную свадьбу, кроваво-шёлковую, убранную золотом, гранатом и киноварью. Марлы вели её к Сармату-змею, богатую и красивую, с полными руками, расписанными ритуальными узорами. Кажется, ей рисовали знаки даже на гордом лице — Малика помнила плохо. Было душно, пряно и беспокойно. Вокруг неё пели, бренчали серьгами и браслетами, расстилали перед ней дорогие ткани. А потом княжна увидела Сармата, которому больше всего на свете хотела вцепиться в горло.
Обязательно вцепится, но не сейчас. Время, проведённое в одиночестве в чужих чертогах, научило Малику терпению. Снова вспомнился Хортим, который наверняка бы гордился ею — жаль, что брат не ведал этого.
— Вот уж не думал, жёнушка, что встречу тебя здесь.
Малика неспешно отвернулась от стены и провела взглядом по мягкому тёмному ковру, по длинному пиршественному столу, уставленному золотыми чашами и пустыми блюдами. Чертог, посвящённой княгине Ингерде, был таким же, как и этот стол: узким, но длинным. Сармат стоял у дверей — точь-в-точь как в тот день, когда Малику только готовили к их свадьбе.
— Очередное полнолуние? — спросила она, слегка кривя губы.
— О да.
— И какой сейчас месяц? — княжна медленно прошла к одному из тяжёлых стульев.
— Ноябрь, — беспечно ответил Сармат, двигаясь к ней навстречу. — Скоро зима.
Малика дёрнула плечом, отбрасывая за спину незаплетённые волосы — густые, вьющиеся, медовые, в которых позвякивали золотые украшения. Малика не желала их надевать, но марлы были настойчивы. И платье ей выбрали они — тоже тёпло-янтарное, с расшитым рядом пуговиц и зауженными у запястий рукавами.
Она взяла со столешницы золотой кубок, в который каменные слуги сувары недавно налили вино.
— Что-то ты не рада встрече, душа моя, — вздохнул Сармат, останавливаясь напротив.
— А должна?
— Я извинился за то, что сделал с Гуратом, — напомнил он, и Малика вскинула чёрные брови.
— О, — протянула, усмехаясь. — Извинился.
— Ну, полно, жёнушка, — мужчина склонил голову, а Малика глотнула вино. — Если захочешь, я построю тебе сотню таких городов, и всё равно новый Гурат будет лучше каждого из них.
— Построй, — княжна качнула плечами, — но какой тебе в этом прок? Всё равно скоро вновь станешь вдовцом.
Сармат обошёл стол и, постукивая костяшками по спинкам стульев, замер перед ней.
— Я же сказал, что ты не умрёшь.
— Ты вообще много говоришь, но что из этого правда? — большой палец Малики очертил кубок.
— Не всё, — признался Сармат, похлопывая себя по бёдрам. — Но — взгляни. Будешь мне княгиней, Малика Горбовна, лучшей и богатейшей из княгинь. У твоего рода много врагов, страшных, кровных, и в моих силах оставить от них лишь пепел. Семья хана, убившего твоего старшего брата…
Малика поперхнулась.
— Ты слишком много знаешь для того, кто круглый год сторожит сокровища в своей горе.
— …неверные кмети, замышлявшие заговоры против твоего отца. Другие князья — есть ли кто-то достаточно могущественный, чтобы вы с ним не ладили?
Есть. Мстивой Войлич из северной твердыни.
— У моей княгини не будет врагов, — прошептал Сармат. Малика откашлялась и отставила кубок, который тут же взял её муж: — Твоё здоровье, жёнушка.
И выпил.
— Гладко стелешь, Сармат-змей, — медленно проговорила Малика, — только спать жёстко.
Но ему и самому надоело хвалиться — вспомнил, что ночь не настолько длинная, чтобы тратить её на одни разговоры.
— Есть то, с чем даже ты не поспоришь, — выдохнул он, делая шаг. — Никто, кроме меня, тебе не ровня — ни по роду, ни по богатству и ни по величию. Может, лишь князь из Волчьей Волыни, ну да что о нём говорить? Кажется, он враг тебе?
Сармат тоже был её врагом, и Малика ненавидела его гораздо сильнее Войлича.
— Знаешь, Малика Горбовна, — говорил он, подтягивая её к себе за локоть, — у тебя не худший муж.
Медовый свет лампад дрогнул, бросая жалобные отблески на картины из жизни княгини Ингерды. Малика почувствовала горячее дыхание на своей шее.
