Особенно радовало Алексея Максимовича то восхищение, с каким Михаил Михайлович Коцюбинский смотрел на море в это замечательное яркое утро и с каким интересом он разглядывал странных рыб и водоросли, поднятые сетями со дна моря.
И было хорошо и трогательно смотреть на этих двух, стоявших рядом, больших людей, которые с такой любовью относятся друг к другу.
Шестого августа (22 июля по старому стилю) были именины Марии Федоровны и мои. Этот день проводили по-праздничному. Алексей Максимович не работал, и все отправились на виллу Тиверия. Здесь в последний раз мы все вместе смотрели тарантеллу и в таверне пили легкое белое каприйское вино, которое подавали на стол в больших глиняных кувшинах.
Вечером мы долго сидели на каменной террасе виллы, грустно было прощаться. Хотелось как можно дольше продлить часы свидания с Алексеем Максимовичем.
Восьмого августа рано утром мы уехали в Неаполь.
На другой день Алексей Максимович писал А. Н. Тихонову (Сереброву): «Вчера проводил отсюда в Россию Куприну с ее мужем Иорданским, — мне чета сия понравилась, у нее есть добрые идеи, славные намерения, и я заключил с ней союз — буду печатать у них свои оптимистячьи выдумки»{137}.
В декабре 1910 года я получила от Михаила Михайловича Коцюбинского письмо из Чернигова: «Невеселые вести приходят ко мне с Капри. Алексей Максимович так тяжело пережил смерть Толстого, что у него возобновилось кровохарканье, и хотя он бодрится, все же из писем и фотографической карточки, которую он прислал, я замечаю большую перемену в нем к худшему…
…Вспоминаете ли Вы еще рыбные ловли, зеленые глаза акул, импровизированные пикники на скалах? Право, хорошо было!»{138}
Куприн старался привлечь в «Мир божий» молодые литературные силы — Никандрова, Анатолия Каменского, Вережникова и др.
Рассказ Анатолия Каменского «Ничего не было», который появился на страницах «Мира божьего», был выправлен и отредактирован Александром Ивановичем. После этого Каменский «сдвинулся с рельс» и начал печататься в других журналах.
В середине ноября 1910 года ко мне в гостиную с веселым и развязным видом вошел Анатолий Каменский. Его появление меня удивило.
— Я поспешил к вам, чтобы сообщить новости, которые, наверное, будут вам интересны. Во-первых, Александр Иванович закончил прекрасную вещь «Гранатовый браслет»{139}. Те, кому он ее читал, говорят, что удалась она ему на славу. И во-вторых, у Александра Ивановича большая семейная радость — у него родился сын! Скоро Александр Иванович приедет в Петербург.
В гостиной появилась горничная.
— Можно накрывать на стол?
— Немного погодя…
Я поблагодарила Каменского за приятные новости, но обедать его не оставила. Он потоптался на месте, раскланялся и ушел.
Через несколько дней мне позвонил по телефону Александр Иванович.
— Маша, я с семьей вернулся из Одессы и звоню тебе из «Пале-Рояля» — мое обычное прибежище в Петербурге. Ужасно устал и сижу, конечно, без денег. Постараюсь сегодня взять небольшую сумму под «Гранатовый браслет». Как нам увидеться?
Я созвонилась с Софьей Михайловной Ростовцевой.
— Будет удобно, если ты заедешь с Александром Ивановичем завтра. Михаил Иванович вернется из академии не раньше часу ночи, он читает доклад, а я, чтобы вам не мешать, уйду на родительскую половину.
На следующий день в восемь вечера я была у Ростовцевых. До прихода Куприна мы обменивались с Соней новостями. Когда послышался в передней звонок, Соня ушла.
Встреча с Александром Ивановичем была очень сердечной.
— У тебя усталый вид, Саша, и ты сильно похудел.
— Падение с Заикиным не прошло бесследно…{140}
— Но «Браслет» ты закончил?
— Да, только торопился и написал не так, как хотел. Слишком много места занял обедом у Любимовых и скомкал самого ППЖ{141}. Ты помнишь, я хотел начать с его детства и юности, но проклятое безденежье!.. Даже все вещи были у нас в залоге. Получилось два с половиной листа вместо четырех, но писал я этот рассказ всем сердцем, всей душой. Вспоминал Даниловское и ту ночь, когда не мог заснуть и вышел в сад, где на скамейке сидел Федор Дмитриевич Батюшков… Наше благородство тогда равнялось нашей глупости, к сожалению…
— Теперь ты доволен?
— Своей работой я доволен.
— Да нет, я не о том. Тебя же можно поздравить с сыном!
— Что ты сказала? Повтори!
— У тебя родился сын…
Александр Иванович переменился в лице. Встал и как-то тихо сказал:
— Маша, я никогда не думал, что ты можешь быть такой злой.
— Злой? Почему?
— Не понимаешь! Никогда я тебе этого не прощу.
Александр Иванович направился к двери. Я заплакала.
— Но мне же сказал Каменский — советовал послать поздравительную телеграмму.
— Так это сказал Каменский? Подлец! Какой мерзавец! Он же знал… Но оставим этого гада. Не будем о нем говорить.
Александр Иванович опустился на стул, и некоторое время мы оба молчали.
Наконец он сказал:
