— Зачем же вы сели в курящее купе, раз едете с ребенком?
Второй старик вышел в коридор и крикнул:
— Кондуктор, закройте окно.
Вошел кондуктор и обратился к Куприну:
— Господин, открывать окна можно только с одной стороны. Эта сторона подветренная, и если другие пассажиры заявляют претензии, окно следует закрыть.
— Хорошо, — спокойно ответил Александр Иванович. Но я увидела, что он побледнел, слегка опустил голову и, прищурившись, посматривал на стариков.
Мы подъезжали к Гатчине, где поезд стоял десять минут.
— Я выйду пройтись, Маша, — сказал мне Александр Иванович. Он скоро вернулся. В руках у него был сверток.
Поезд тронулся. Старики продолжали молча курить сигары. Когда поезд развил скорость, Александр Иванович сказал:
— Маша, выйти с Лидочкой в коридор.
«Он что-то задумал», — подумал я.
Дверь в купе оставалась открытой, и я видела, как Куприн застелил газетой преддиванный столик. Потом он размахнулся и чем-то твердым ударил по окну. Зазвенели осколки. Александр Иванович старательно вышибал стекла наружу вдоль рамы. Старики в негодовании вскочили:
— Что вы делаете?
— Выбиваю стекло.
— Кондуктор, кондуктор! — бросился на поиски один из стариков.
Когда он вернулся с кондуктором, Александр Иванович слегка поклонился:
— Благодарю, что вы привели кондуктора убрать стекло.
— Протокол, протокол надо, — шипел старик.
— Господин, стекла бить не полагается, вы за это ответите, — заговорил кондуктор.
Александр Иванович вынул бумажник и, указывая на висевшие на стене правила, сказал:
— За разбитое стекло полагается штраф пять рублей. Вот десять, другие пять отдайте за уборку.
Когда возня со стеклом кончилась, Александр Иванович обратился к утратившим от изумления дар речи пассажирам:
— Теперь продолжайте курить ваши вонючие гаваны. Ветром все выдует. А ты, Маша, укладывай Лидочку спать, только укрой ее, чтобы не дуло на нее из окна.
Года два спустя мы обедали у родителей Федора Дмитриевича Батюшкова. Отец его был старый сановник, последние годы занимавший должность почетного опекуна ведомства императрицы Марии Федоровны. Должность эта была основана еще при Екатерине, и Александр Иванович вычитал в каком-то историческом справочнике, что почетный опекун в качестве особы одного из первых двух классов имел право не только посещать институты, но и тюрьмы, пробовать там пищу и освобождать невинно заключенных. При первом же знакомстве со стариком Дмитрием Николаевичем Куприн спросил, правда ли ему присвоены такие функции в качестве почетного опекуна. Тот, не уловив юмора, с полной серьезностью ответил, что да, такие привилегии он действительно имел, но ему не приходилось ими пользоваться.
К самому обеду в гостиную вошел представительный пожилой господин. Лицо его мне что-то напоминало.
— Вот наш известный писатель Александр Иванович Куприн, с которым ты так хотел познакомиться, — произнес Федор Дмитриевич. — А это наш старый друг дядя Петя, Петр Иванович, сенатор Тавелдаров.
— Кажется, мы с вами уже немного знакомы, — сказал Куприн. — Два года назад мы с таким удовольствием ехали из Петербурга в Лугу в курящем вагоне.
— Какое приятное совпадение, — обрадованно сказал Федор Дмитриевич.
Когда мы обсуждали, что брать с собой на дачу, в Малые Изеры, Александр Иванович сказал:
— Ни в коем случае, Маша, не бери с собой книг, ни русских, ни иностранных. Ты ведь знаешь несчастное свойство моей памяти, в которой часто застревают отдельные прочитанные фразы, причем я совершенно забываю, откуда они появились в моей голове.
— Может, мы все-таки возьмем с собой каких-нибудь иностранных авторов?
— Хорошо, но ни в коем случае никого из французов — ни Мопассана, ни Флобера, ни Бальзака.
— Но нельзя же не иметь ни одной книги. А что ты скажешь об английских авторах, о Диккенсе, например?
— Диккенс? Я его совсем не знаю.
— Ну что-нибудь-то Диккенса читал, наверное?
— Нет, не помню. Не знаю почему, у меня сложилось впечатление, что все английские писатели невероятно скучны. К тому же ни в библиотеке корпуса, ни в юнкерском училище этого автора не было, также и в полковой библиотеке он не встречался.
— Тогда я возьму с собой Диккенса.
Помещение на даче было довольно большое, и Александр Иванович выбрал себе отдельную комнату с окном на север, чтобы солнце не мешало работать. Он разбил клумбу, поставил для детей качели, укрепил гамак.
— Ну что же, начну, по обыкновению, с рассказа, а потом перейду к повести.
Работал Александр Иванович с утра до двух часов. В два часа был обед. Однажды после обеда Александр Иванович сказал мне:
— Покажи-ка мне своего Диккенса. Что бы нам вслух почитать?
Я дала ему «Пиквикский клуб». Александр Иванович увлекся сразу. Нравились ему рассуждения мистера Пиквика и особенно его изречение о том, что до сих пор души кучеров еще не исследованы.
Теперь каждый день после обеда Александр Иванович читал Диккенса. Когда члены Пиквикского клуба останавливались в какой-нибудь таверне и мистер Пиквик спрашивал стакан грогу, Александр Иванович говорил:
— Что же, Маша, раз мистер Пиквик пьет, отпусти и мне на грог — в леднике у нас есть лед, а в шкафу коньяк.
