Годы странствий полностью

Извините и не сердитесь, что пишу больше, чем Вы просили. Посылаю Вам брюсовского Верхарна, корректуру Вашу и мою и рец. о Рашильде.¹⁵³ Книги принесу сам. Жму руку.

Искренно Ваш А. Блок

15 марта 1905. СПб.

Дорогой Георгий Иванович. Можно мне написать литературную заметку об изданиях «Содружества», если она еще не написана Вами? При этом мне хотелось бы упомянуть только вскользь Маковского¹⁵⁴ (не хочется начинать с брани) и остановиться особенно на Л. Семенове¹⁵⁵ и Дымове¹⁵⁶ (то и другое Семенов прислал мне). О Габриловиче,¹⁵⁷ может быть, лучше написать совсем отдельно и в заметке совсем не упоминать о нем. Впрочем, может быть, Вы найдете более удобным написать отдельные рецензии обо всех. Если можно, сообщите мне об этом.

Когда выходит апрельская книжка В. Ж.? Е. П. Иванов¹⁵⁸ написал мне о возмутительных событиях в редакции,¹⁵⁹ беспокоюсь о Вас.

Пока еще мало писал – только заметку¹⁶⁰ о переводе Апулея и Овидия (вместе). Брожу, роюсь в земле и чиню заборы. А больше все-таки брожу. У нас тишина и мир пока, а губерния, говорят, в усиленной охране, но этого нет… По крайней мере, все удивительно свежее и душистое. Ужасно далеки от всех событий, и трудно представить себе что-нибудь, кроме зеленого и синего.

Читали ли Вы Дымова? Мне нравится многое, особенно – «Весна».¹⁶¹ Но иногда, вместо того, чтобы проникать в свое, он скользит по поверхности чужих слов, и тогда приходится пропускать страницы.

Мы с Любой¹⁶² очень кланяемся Надежде Григорьевне.¹⁶³ Жму руку.

Любящий Вас Ал. Блок

Н. ж. д. Ст. Подсолнечное, с Шахматово. 19/V.1905

Дорогой Георгий Иванович. Посылаю Вам «Литургию красоты».¹⁶⁴ Видел в «Нов. врем.», что вышли книги Котляревского¹⁶⁵ о Лермонтове (2-е издание) и Зелинского (II том «Из жизни идей»¹⁶⁶). Если можно, пришлите мне их для рецензии, хотя боюсь, что кто-нибудь уже пишет о них. Л. Семенова я не буду называть гением, но его стихи мне нравятся, как и Вам. Посылаю Вам еще рецензии о Бальмонте, Апулее и Овидии.

Любящий Вас Ал. Блок

Некоторую чуждость стихов Семенова понимаю. Хочу долго спорить с Вами о статье Вашей («Поэзия Вл. Соловьева»¹⁶⁷), имею возразить что-то по существу, но что, пока еще не выяснилось для меня окончательно. Но уже все есть – ноги, руки, туловище, остается одному лицу вспыхнуть.

Дорогой Георгий Иванович. Большое спасибо за оттиски и книгу Котляревского.¹⁶⁸ Мне хотелось воспользоваться Вашим предложением и возразить на Вашу статью о Соловьеве в «частной переписке».¹⁶⁹ Но у меня не оказалось под рукой не только прозы, но и стихов Соловьева. Вероятно, возражение пришлет Вам С. Соловьев.¹⁷⁰ Просматривая булгаковское возражение,¹⁷¹ мне не захотелось и читать его, что-то совсем, совсем не о том…

Я хотел спорить с Вами о тех пунктах Вашей статьи, где говорится о трагическом разладе, аскетическом мировоззрении и черной победе смерти. В противовес этому, я думаю поставить: 1) совершенную отдельность и таинственность, которой повиты последние три года жизни Соловьева; 2) лицо живого Соловьева и 3) знание о какой-то страшной для всех тишине, знание в форме скорее чутья, инстинкта или нюха (все эти три пункта, конечно, нераздельны).

К последним трем годам относится и наибольшая интенсивность С-ва как поэта, и апофеоз того смеха (дарящего, а не разлагающего), который он точно от всех Соловьевых по преимуществу вобрал в себя, воплотил, «заключил» – сделал законченным это захлебывание собственным хохотом до икоты; этот смех – один из необходимейших элементов «соловьевства»,¹⁷² в частности Вл. Соловьева; и этот смех делает Соловьева совершенно неуязвимым от тех нападок Розанова, которые звучат похоронно – «хорошо бы-де Соловьеву иметь ребенка», «Соловьев-де вялый, пасмурный, нежизненный», словом – Соловьев «во сне мочалку жует» (конечно, это я формулирую Розанова).¹⁷³

Последние годы Соловьев в моем предположении и впечатлении начинал прекрасно двоиться, но совершенно не было запаха «трагического разлада» и «черной смерти». Скорее, по-моему, это пахло деятельным весельем наконец освобождающегося духа, потому что цитированное Вами о «днях печали», «гробнице бесплодной любви» и подобное в стих. Соловьева насквозь перегорало в Купине Несказанности, о которой теперь часто (или всегда) говорит А. Белый. Соловьев постиг тогда, в период своих главных познаний и главных несказанных веселий, ту тайну игры с тоскою смертной, которую, мне сейчас кажется, тщетно взваливает на свои плечики Мережковский… Он так хохотал, играючи, что могло (и может) казаться, что львенок рычит или филин рыдает (о филине как-то выкрикнул Соловьев в большом обществе, помните, это у глупейшего Велички¹⁷⁴). А ведь филин вовсе и вовсе не тоскует, когда кричит, я думаю – ему весело.