Наши обыватели ленивый народ, однако всякий к какому-нибудь делу приставлен, к худому или к хорошему; это, конечно, как говорится, другой вопрос, и, кажется, один только Сергей Матвеевич решительно ничего не делал. Был он человек обеспеченный. В разных бумагах лежали у него деньги в банке. Его там время от времени видели. Сухонькими своими руками перебирал он, считая, шуршащие разноцветные билеты. И я однажды застал его при подобном занятии. Он тогда от меня отвернулся: боялся, должно быть, со счету сбиться. Мне, помнится, тогда же пришло в голову: а что, если бы у Сергея Матвеевича не было этих билетов, от родителей ему доставшихся, ведь он, пожалуй, не стал бы путать имена-отчества, а, может быть, и самое высокомерие свое куда-нибудь подальше спрятал, не стал бы им любоваться так безмерно, как теперь.
Хорошо ему со всеми ссориться при его независимости, а другой бы и рад в своем углу запереться, да не запрешься, когда есть нечего. Бережин со многими, разумеется, ссорился, но ко мне явно благоволил. Ценил он во мне знатока старины и старинной живописи. Я ведь и сам тогда уже картины писал. По правде сказать, я в те дни вовсе и не надеялся на признание, какого теперь достиг, но внутренняя уверенность во мне всегда была, что я в этом деле кое-что понимаю.
Наш брат художник не очень хорошо словом владеет, поэтому, пожалуйста, господа, извините, что я говорю как будто без плана. Вот, например, я о Бережине довольно наговорил, а не успел сказать о самом, можно сказать, существенном. Дело в том, что у Бережина жена была, Антонина Петровна, особа в высшей степени любопытная, и сам Бережин от нее во многом зависел.
Сколько тогда было лет Антонине Петровне, я вам сказать не смогу. Антонина Петровна была существо неопределенного возраста. К тому же она подкрашивала себе губы и глаза подводила, и холила себя очень – провинциалу, знаете ли, трудно разобрать суть под такою маскою. Что у нее действительно было прекрасно, так это волосы – густые, темные, с синим отливом, куда ниже талии – чудесные были волосы. Я ее с распущенными волосами раза два видел. Глаза у нее были холодные, как у Сергея Матвеевича, но где-то в глубине зрачков иной раз загорались кошачьи беспокойные огоньки. Роста она была среднего, тонкая и гибкая.
Вот какая была Антонина Петровна.
Еще, должен признаться, был один странный такой случай. Прихожу я как-то к этим Бережиным довольно поздно. Сергей Матвеевич извинился и пошел к себе в кабинет, шлепая туфлями: он в то время греческий язык вздумал изучать, чтобы Новый Завет по-гречески прочесть.
А Антонина Петровна говорит мне:
– Вам со мною скучно не будет, Александр Николаевич?
– Конечно, нет, – говорю.
Разговариваем мы, и она, по обыкновению, город наш высмеивает. Все кругом дураки, трусы, рабы и ничтожество. Женщин особенно ненавидела Антонина Петровна.
– Женщины наши, – говорит, – кроме беременности да еще постели своей, ничего не знают. Презираю женщин.
Я слушаю. Мне любопытно.
– А вы? – спрашивает вдруг. – Как вы живете? Чем увлекаетесь?
Я подумал и говорю откровенно:
– Вы сами знаете, Антонина Петровна: я – художник… И больше всего я люблю живопись старинную. Вот мое увлечение.
– Это, – говорит, – я знаю. Я не про то спрашиваю. Знаете ли вы женщин? Влюблялись ли? Или, может быть, у вас даже и любовницы были?
Этот нескромный вопрос меня, юношу, смутил, конечно; однако я ответил ей, ничего не скрывая, что никогда никаких любовниц у меня не было, но что я это за подвиг не считаю, и если влюблюсь, то женюсь. И что аскетизм вовсе, по-моему, и не нужен никому.
– Аскетизм не нужен, а целомудрие нужно. – А сама смеется загадочно. – Брак, говорит, один разврат. Детей родить стыд и грех. Все равно все умрут.
Я, помнится, ей сказал тогда, что деторождение – закон, самим Богом установленный.
А она даже нахмурилась.
– Ветхий, – говорит, – закон. Когда этот закон был дан, люди на зверей были похожи. А мы теперь
Я ей что-то возразил, а она мне тогда слова апостола Павла напомнила: вы
Разговор этот меня заинтересовал было, но она сама все в шутку обратила.
– А я вам нравлюсь? – спрашивает.
Я, знаете ли, молчу, а она вдруг вынула шпильки из головы, распустила волосы и как-то странно улыбается.
– На русалку похожа я. – У русалок, говорит, детей не бывает, но они все-таки влюбляются.
Я совсем смутился и не знал, как себя вести. В конце концов стал прощаться и ушел было. Но вот тут-то и случилось такое, чего до сих пор понять не могу. Вышел я в переднюю, и вдруг слышу голос Антонины Петровны:
– Александр Николаевич! Александр Николаевич!
Я стою, пальто у меня в руке; и вдруг выходит в переднюю Антонина Петровна, дверь за собой притворила и спиной к ней стала.
– Подите сюда, – шепчет.
Я подхожу и сообразить ничего не могу, право.
– Ближе, ближе, – едва слышно так говорит.
