– Познакомились, – сказал я, стараясь не замечать ее беспокойного почему-то взгляда. – У вас сестра чудесная, Антонина Петровна…
– Вы находите? – И она довольно кисло улыбнулась и что-то, нагнувшись, шепнула Любови Петровне.
Та кивнула головой и ушла куда-то. Мы остались вдвоем.
– Люба еще девочка совсем, – сказала она холодно. – С ней нельзя разговаривать, как со взрослою. Я только хочу предупредить вас, Александр Николаевич… Вы уж меня, пожалуйста, извините.
Я молча пожал плечами. По-моему, Любовь Петровна вовсе не была девочкой, но это, конечно, было их дело. Значит, так решили Бережины, что Любовь Петровну надо держать в положении гимназистки, хотя она уже два года как кончила свою иркутскую гимназию.
– Прощайте, – сказал я, вставая.
– Нет, подождите. Расскажите что-нибудь. Вы у нас давно не были, Александр Николаевич. Что вы теперь делаете? Все ваши яблоки пишете?
– Да, я пишу яблоки, – ответил я, стараясь одолеть недоброе чувство против нее, невольно возникавшее у меня в душе.
Этот ее вопрос о «яблоках» был продолжением нашей беседы об искусстве. Антонина Петровна сердилась на меня за то, что я пишу, по ее словам, бесцельно и бессмысленно.
– Вы художник, не птица. Нельзя же писать
И на этот раз она мне опять сказала что-то в этом роде.
Тогда я ответил довольно грубовато:
– Нет уж, Антонина Петровна, лучше о чем-нибудь другом поговорим с вами. Не надо об искусстве. Признайтесь, что к искусству вы равнодушны, в конце концов.
– Когда в доме пожар, искусством нельзя заниматься.
– Какой пожар? – сказал я, раздражаясь, хотя и чувствовал смутно, что какая-то тяжелая, мне неприятная правда есть в словах Антонины Петровны.
– Все сгорает и гибнет. Пожар в доме, – повторила она упрямо и жадно затянулась папироскою. – Люди вырождаются. Вокруг нас ничтожные глупцы, и городом управляют какие-то звери. Человек важнее, чем искусство. А какой у нас быт? Как у нас живут? Женщина забыла, что она личность, а чувствует себя наложницею и самкою. Брак! Супружество! Какая это мерзость…
– Позвольте, Антонина Петровна… Какой брак! Ведь и вы тоже замужем.
Она посмотрела на меня насмешливо.
– У меня нет детей, не было и не будет. Понимаете?
По правде сказать, я всегда догадывался, что между Бережиными нет супружеских отношений.
Признание Антонины Петровны лишь укрепило меня в этом мнении.
– Вы непонятное говорите, – пробормотал я и смутился, вспомнив почему-то, как однажды зимою Антонина Петровна целовала меня в передней. – Вы непонятное говорите… Когда-нибудь вы объясните мне, а сейчас прощайте. Я домой…
Она протянула мне руку.
– Вы в лодке поедете?
– Да.
– Я вас провожу до берега.
– Ведь темно совсем…
– Ничего. Я все ступеньки наизусть знаю.
Мы медленно спускались вниз, нащупывая ногами шаткие ступени. Молодой месяц, закутанный облаками, едва светил. Сладко благоухала сирень. Тихий рокот речки и мерные постукивания лодки о сваю казались таинственными, и весь этот ночной мир был дивен и волшебен.
А рука Антонины Петровны, которою она коснулась меня, оступившись, была такая холодная, и голос ее звучал так холодно и строго:
– Я хочу вам еще сказать, Александр Николаевич: Люба совсем еще девчонка. И еще я хочу сказать: не внушайте ей, пожалуйста, ваших мыслей об искусстве…
Мы помолчали.
– Вы, однако, навестите нас как-нибудь, – прибавила Антонина Петровна, когда я уже сидел в лодке и упирался веслом в сваю, чтобы отчалить.
– Спасибо.
Лодка, послушная веслам, отошла от берега. Два-три взмаха – и я уже с трудом различал во мраке фигуру Антонины Петровны. Я чувствовал, однако, что она еще стоит на берегу.
«Почему она медлит?» – подумал я, но тотчас же иные мысли и образы возникли у меня на душе.
Я думал о ее сестре. Она мне представилась пленною царевною. Бережины заперли ее у себя в доме и стерегут. Зачем нужна им ее свобода? Зачем?
– Ах, ненавистники! – прошептал я.
Лодка моя быстро скользила по реке. Вода была совсем черная, и только молодой месяц, выглянувший наконец из-за облаков, робко засветился серебром в зыбких струях.
Странная это была ночь. Я не забуду ее никогда. Мне казалось, что я не один. Я не знал сам, кто этот мой незримый спутник. Но я был уверен, что вместе со мною сейчас кто-то прислушивается к сумраку, вдыхает речную влагу, смотрит на молодой месяц.
Я не думал о Любови Петровне, но я ощущал сладкий запах сирени, и мне мерещилась тихая улыбка этой девушки.
Вдруг яркие огни ослепили меня. За поворотом реки, мерно дыша и стуча, шел большой пароход. Я постарался поставить лодку против волн и смотрел, как уверенно шел этот великолепный пароход. Я видел на палубе пассажиров. И мне показалось, что на плетеном диванчике целуются какие-то счастливые любовники.
