Шестого апреля 1936 года: «От имени молодежи Гродненщины мы передали в редакцию «Работника» мемориал о зверствах полиции, о пытках, издевательствах, которым подвергались люди, добивавшиеся открытия белорусских школ. Посетили посла сейма Дюбуа (через несколько лет он погибнет в Освенциме.— Г. Б.)…
От Дюбуа мы направились в Лигу защиты прав человека и гражданина, к Андрею Стругу … А мне помимо всего просто хотелось повидать его, одного из виднейших современных польских писателей, человека, всегда мужественно выступавшего против расизма и антисемитизма, против социальной несправедливости и Березы Картузской (концентрационный лагерь.— Г. Б.), смело добивавшегося амнистии для политзаключенных и упразднения цензуры».
Запечатленное в «Листках календаря» мировосприятие революционера-подпольщика насквозь пронизано духом естественного, как бы само собой разумеющегося интернационализма. Рядом с самыми близкими Танку боевыми друзьями, такими, как Павел (С. Малько — в настоящее время генерал польской армии), Кастусь (М. Криштофович — в годы войны один из руководителей партизанского движения на Брестчине), Гриша (Г. Смоляр — впоследствии руководитель коммунистического подполья в минском гетто, редактор партизанской газеты), мы видим и его польских товарищей: Г. Дембинского, одного из виднейших деятелей польского комсомола, в годы войны расстрелянного фашистами, Владека — шахтера из Домбровского бассейна и других.
Такие же тесные узы связывали белорусского поэта-коммуниста с его друзьями-литовцами: «От Ионаса Каросаса узнал о возвращении Езаса Кекштаса из концлагеря Береза. С Кекштасом я в 1932 году вместе сидел в Лукишках»; «Отец Казика Г. получил письмо от сына из французского лагеря Грю, там сидят интернированные бойцы международных бригад… В письме Казик упоминает некоторых своих друзей, среди них — Григулевичуса… неужели это тот Иозас, что весной 1932 года был арестован с группой литовских гимназистов? Мы вместе сидели в Лукишках».
Время репрессий, тюрем и лагерей. И в этой сложно противоречивой, чреватой многими бедами и опасностями общественной ситуации непрерывно росла и крепла партия коммунистов — организованный и политически прозорливый вожак Народного фронта. «Никогда еще не приходилось мне участвовать в такой громадной боевой первомайской демонстрации, какая всколыхнула вчера весь город. Под сотнями красных знамен, с пламенными лозунгами Народного фронта прошли десятки и десятки тысяч рабочих, юношей, девушек — людей разных национальностей, партий, профсоюзов…» (Вильно, 2 мая 1936 года) … И вдруг этот непонятный, страшный в своей бессмысленности удар: ликвидация, роспуск!
Страницы, где Танк рассказывает о роспуске партии и о том, как его восприняли коммунисты Польши и Западной Белоруссии, горьки, смятенны, трагичны.
«Уговариваем самих себя, что все это объясняется серьезной необходимостью… И все же очень трудно примирить логику разума с голосом сердца»; «…в воздухе все сильнее пахнет порохом … Тем, кто мог бы ударить в набат, связали руки; тем, кто мог бы предупредить об опасности, заткнули рты; те, кто должен был бы возглавить борьбу против фашизма, обезоружены».
И как выход из мучительного состояния, как попытка подняться над растерянностью и бессилием —запись: «Партию распустили, но то, что она посеяла, живет. Я только теперь увидел, скольким я ей обязан.
Сейчас уже не могу представить жизни своей без ее знамен».
«Листки календаря» — дневник революционера-профессионала. Но они же и дневник
Представление о том, в каких условиях развивалась литература на «кресах», дают столь часто встречающиеся в «календаре» почти однотипные записи: «…цензура конфисковала мой сборник «На этапах»; «…полночь. Кто-то долго звонит к дворничихе. Полиция... По-видимому, идут искать мой конфискованный сборник»; «…цензура конфисковала сборник Василька «Шум лесной»; «…цензура конфисковала сборник Михася Машары «Из-под крыш соломенных»...»
И автор дневников, несомненно, близок к истине, когда он в одной из первых своих заметок пишет: «У нас нет разницы между литературой и воззванием, литературой и забастовкой, литературой и демонстрацией, поэтому почти на всех политических процессах рядом с борцами за социальное и национальное освобождение на скамье подсудимых находится и наша западнобелорусская литература».
Казалось бы, литература такого рода если и не прямо взывала к нетребовательности и снисхождению по части культуры, художественности, мастерства, то по крайней мере вполне допускала подобное снисхождение, «санкционировала» его возможность… Танк не соглашался с этими «санкциями», не принимал их.
Эпигонское стилизаторство «под фольклор», робость в проявлении