Теперь, когда темой обсуждения стал Вьетнам, легкая атмосфера товарищества исчезла. Тучи стали собираться по мере продолжения беседы. Каждый из трех советских руководителей по очереди выдал резкую критику в адрес Никсона, который, за исключением восклицаний из одного предложения, пережил все это в достойном молчании. Не только содержание было жестким, но и тон был грубо задиристым. Начало положил Брежнев. Он пожаловался не только на «безжалостные» бомбардировки, но и на всю историю нашей вовлеченности во Вьетнаме, которая, как казалось ему, была предназначена для того, чтобы поставить в затруднительное положение Советский Союз. Он вспомнил, что Северный Вьетнам впервые подвергся бомбардировке в 1965 году во время визита Косыгина в Ханой. Он отверг обоснование того, что военные действия были необходимы для прекращения войны. Ханой хотел вести переговоры; все, что мы должны были сделать, так это избавиться от Нгуен Ван Тхиеу и принять «разумную» политическую программу Ханоя. Был сделан ряд не очень тонких отсылок на грани сравнения американской политики с политикой Гитлера. Фактически подтверждая обоснованность нашей стратегии, Брежнев объяснил советскую мотивацию продолжения подготовки к встрече на высшем уровне:
«Несомненно, нам было трудно согласиться на проведение встречи при сложившихся обстоятельствах. И, тем не менее, мы согласились ее провести. Хочу объяснить, почему. Мы ощущали, что подготовительная работа перед встречей давала надежду на то, что две державы с такой экономической мощью и таким высоким уровнем цивилизации и со всеми другими предпосылками могут собраться вместе для развития лучших отношений между двумя нашими странами».
Делая совершенно нелогическое заключение, которое вновь выдало болезненное отношение Советов к Китаю, Брежнев подверг критике китайцев за безнравственную внешнюю политику и процитировал шанхайское коммюнике в качестве подтверждающего доказательства. По его мнению, тот факт, что каждая сторона констатировала свою собственную позицию, не определяя общего подхода, делал весь документ беспринципным.
Прежде чем мы смогли проникнуть в логику этой любопытной атаки на документ, который мы подписали, настала очередь Косыгина. Там, где Брежнев проявлял эмоциональность, он действовал аналитически, там, где Брежнев постукивал по столу, Косыгин был хладнокровно безошибочен, хотя, как я сказал, по существу был самым агрессивно настроенным из всей этой «тройки». Он вспомнил свои беседы с Линдоном Джонсоном, который вначале предсказывал победу и потерпел поражение. Он подразумевал ту же судьбу и для Никсона. Он горько жаловался на ущерб, причиненный советским судам и потери жизни советских людей в Хайфонской гавани. Он намекал на то, что Ханой может пересмотреть свой предыдущий отказ позволить войскам других стран воевать на его стороне – заставив Никсона сказать в ответ, что нас не запугать такой угрозой. Косыгин превратил это в шпильку в адрес Китая, указав на то, что в 1965 году Пекин был готов направить свои войска, но северные вьетнамцы отклонили это предложение. Косыгин предложил, чтобы мы избавились от Нгуен Ван Тхиеу; московская встреча на высшем уровне является логичным местом для того, чтобы объединиться вокруг такого предложения; он был довольно уверен в том, что оно будет принято Ханоем. (И мы тоже. Мы не считали, что нам нужна советская помощь при капитуляции.)
Подгорный завершал выступления. Третий руководитель в табели о рангах сейчас демонстрировал советскую незащищенность в связи с Китаем. Есть нечто в их огромном сложном соседе, что выбивало Советы из колеи. Он был в Ханое прошлым летом, по его словам, когда узнал о моей секретной поездке в Китай. Он смог заверить северных вьетнамцев тем, что сказал им о планах Никсона посетить также и Москву – как будто двойное предательство и изоляция было лучше для Ханоя, чем одно! Он затем поддержал высказывания своих коллег: война во Вьетнаме «противозаконна» и является «чистой агрессией». Эпитеты Подгорного не уступали эпитетам его коллег, хотя его выступление было безликим, а тон фактически гораздо мягче. Во время выступления Подгорного Брежнев ходил за его спиной взад и вперед, бормоча что-то про себя. Было не совсем ясно: старается ли он придать особое значение высказываниям Подгорного или ему стало скучно.
