Мы принялись ждать итогов совещания советского руководства, при том, что наша внутренняя основа была со всей очевидностью вполне в порядке, за исключением бурчания из Хельсинки, где Смит, как представлялось, был убежден в том, что мы что-то утаиваем от него. (На самом деле мы передавали все, что узнавали, немедленно. Это советская сторона тянула с принятием решений.) Это вело к обмену на повышенных тонах. Смит, вначале принявший мою формулировку с подлодками Джи-класса, передумал и назвал ее «дармовщиной», которая позволит Советам сохранить эти лодки. Эту позицию, как я был убежден, наверное, несправедливо, он никогда бы не занял, не будь разочарован тем, что находится вдали от завершения того, что имел все основания считать своими собственными переговорами. Мы были, однако, в той стадии, когда с залечиванием ущемленного самолюбия нужно было подождать, и поэтому я послал резкий ответ:
«Можете ли вы объяснить, как 60 ракет с радиусом действия в 550–1126 километров, запрещенные для модернизации на дизельных подводных лодках, которые должны всплывать для того, чтобы произвести выстрел, представляющие три процента всех советских вооруженных сил, могут представлять собой некую дармовщину? От чего мы отказываемся из того, что собираемся сделать? Советы же, со своей стороны, получают потолок для своих БРПЛ, запрет на усовершенствование подлодок Джи-класса и теряют 240 пусковых устройств. Если Советы откажутся принять этот компромисс, я хочу, чтобы мне кто-то объяснил, как наша безопасность будет укрепляться, когда мы потом столкнемся с лодками Джи-класса, Н-класса, более чем 240 пусковыми устройствами и большим количеством БРПЛ».
Советское решение пришло с поразительной неожиданностью. Около 10 часов утра Добрынин пришел в мою комнату в Кремле, чтобы сказать, что с 8 утра проходит заседание политбюро; никто не знает, как долго оно продлится. В 11.00 нас проинформировали, что Громыко и Смирнов хотели встретиться со мной срочно в Екатерининском зале. Мы собрались в 11:15. Без всяких церемоний Громыко
Громыко затем удивил нас еще больше, настаивая на церемонии подписания тем же самым вечером, как изначально планировалось. Я до сего времени не понимаю причины такой спешки со стороны Советов. Возможно, это было благодаря особенности советских участников переговоров: неважно, сколько они затягивали переговоры, раз соглашение становится реальностью, они, кажется, начинают паниковать, думая, что результаты их труда могут оказаться под угрозой благодаря какому-то неожиданному случаю или хитрости непонятных им капиталистов. Возможно, я был слишком убедителен в представлении наших внутренних напоров, и они опасались, что какое-то непредвиденное препятствие уничтожит все с трудом достигнутые договоренности. Не исключено, они проанализировали наши телефонные звонки в Вашингтон. Им было довольно трудно сделать большинство уступок, поэтому для них было бы унизительно, если бы они не сработали в последний момент. Вероятно, Советы просто хотели ублажить Брежнева, который в начале этой недели поставил свой престиж на церемонию в пятницу.
