Предсказуемо, Вашингтон оказался негостеприимным к нарождающемуся провалу. Это город, который процветает на историях с возвышениями и падениями. Исходный материал, используемый для общественной жизни и бытовых бесед, состоит из взлета и падения властей предержащих. Я был под защитой почти четыре года – за исключением краткой бури во время индийско-пакистанского кризиса – однозначной поддержки со стороны президента. Со мной ассоциировали целую серию успешных переговоров. СМИ относились ко мне, наверное, излишне мягко – отчасти в пику к Никсону. Теперь была моя очередь нести соответствующее наказание. Я заработал свою долю врагов среди тех в бюрократическом аппарате, кто считал меня неправомерно занявшим доминантную позицию, и среди сотрудников аппарата Белого дома, ревниво относящихся к моему доступу к Никсону или настороженно относящихся к популярности, которую я обретал. Но ни один даже самый суровый критик не осуждал меня за излишнюю покорность, нехватка которой неизбежно приводит к проблемам, когда возникают уязвимые ситуации. В Вашингтоне Никсон явно стал проявлять нетерпение. Перспектива неизбежной катастрофы всегда активирует сеть сплетен, утечек и вымыслов, которая под шумок определяет чью-то судьбу на основании отношения зрителей, что во многом схоже с римским цирком. Человека осуждают на сражение, как гладиатора, и оно заканчивается только крахом чьей-то карьеры.
Неудача требует жертвоприношения. Я был подходящей кандидатурой. Средства массовой информации напомнили своей аудитории о моем заявлении о том, что «мир близок», хотя они относились ко мне, должен сказать, с сочувствием на этой стадии. Это не могло быть сказано о некоторых помощниках в Белом доме, которые начали предпринимать предупредительные меры, чтобы президент не ассоциировался с возможным провалом переговоров. Стали появляться разные истории – в таких разных колонках, как Джона Осборна, Эванса и Новака, Джека Андерсона – о том, что я превысил свои директивные полномочия во время октябрьского раунда переговоров, что меткий взгляд Никсона как юриста выловил недочеты в изначальном проекте соглашения, что Никсон становится на сторону Нгуен Ван Тхиеу против меня. Многое из всего этого было своекорыстным вздором. У меня не было никаких директивных полномочий, которые я мог бы превысить в октябре; Никсон не выдвинул ни единого возражения ни по одному положению соглашения. Его личное мнение о Нгуен Ван Тхиеу, к слову сказать, было менее снисходительным, чем мое собственное, хотя он беспокоился, чтобы не обидеть республиканское правое крыло. Но в Вашингтоне факт таких утечек гораздо чаще представляет бо́льший интерес, чем сама их достоверность; они означают если не президентское недовольство, то, по крайней мере, тот факт, что некоторые помощники считают безопасным нападать на близкого соратника президента. И иностранные правительства сделают свои выводы из проявления раскола в высших кругах. В этом плане политика Белого дома ничем не отличается от жизни королевских дворов.
Как всегда в таких делах, личные и политические соображения оказались тесно переплетены. Естественно для любого президента хотеть обезопасить себя на случай возможной катастрофы. В моем случае имел место сложный фактор накопившейся – и не совсем несправедливо – обиды по поводу того, что Никсон и его ближайшие соратники считали доставшуюся мне непропорционально высокой оценку за внешнеполитические успехи. Что касается самого меня, то раненая гордость слилась с реальной озабоченностью по поводу того, что мы сможем пережить надвигающийся кризис, только если будем оставаться едиными и спокойными. Я старался довести это мнение до Холдемана и Циглера; я также указывал на то, что попытка отделить президента в большой степени от моих усилий будет иметь неприятные последствия; шансы были, в конце концов, вполне высоки, и мы могли бы в итоге добиться успеха, а президент в таком случае не захотел бы выглядеть слишком сильно отстраненным от переговоров. Как и в предыдущем году из-за индийско-пакистанского конфликта, Холдеман и Циглер были весьма и весьма уклончивы.
