Орлов высокомерно смеется над наивным моралистом Достоевским и презирает в нем "слабого человека ". В романе "Униженные и оскорбленные "злодей князь Волковский издевается над шиллеровским прекраснодушием литератора Ивана Петровича. От сверхчеловека Орлова идут все "сильные личности "Достоевского. Проблема Раскольникова уженамечена. Люди делятся на сильных, которым "все позволено* и на слабых, для которых сочинена мораль. Раскольников, Ставрогин, Иван Карамазов ставят себя " по ту сторону добра и зла ". Это ницшеанство до Ницше Достоевский вынес из каторги.
Встреча с такими людьми, как Разин и Орлов, были решающим событием духовной жизни писателя. Перед лицом этой действительности, как карточный домик, рухнули его прежние убеждения. Руссоизм, гуманизм, утопизм — все разлетелось вдребезги. Филантроп, еще недавно проповедывавший милость к падшим и учивший, что "самый последний человек — брат твой ", требует теперь охранения общества от "чудовищ и нравственных Квазимодо ". Описывая преступника А–ва, который "за удовлетворение самого малейшего и прихотливейшего из телесных наслаждений был способен хладнокровнейшим образом убить, зарезать, словом, на все ", автор восклицает: "Нет, лучше пожар, лучше мор и голод, чем такой человек в обществе ". Это полный крах гуманизма: разочарование в добре и оправдание каторги!
Но трагедия, пережитая писателем в остроге была еще глубже. Четыре года прожил он, окруженный 250 врагами, которые не скрывали своей ненависти к дворянам и "с любовью смотрели на их страдания ". Когда страшный Газин собирался раздробить дворянам головы тяжелым лотком для хлеба, арестанты молча ждали. "Ни одного крика на Газина: до такой степени была сильна в них ненависть к нам ". Когда заключенные подавали начальству "претензию ", они исключили из общего дела дворян. Достоевский был глубоко оскорблен и доказывал арестанту Петрову, что они должны были допустить его к участью в претензии… "из товарищества ". "Да… да какой же вы нам товарищ?*, спросил он с недоумением. И тогда дворянин–каторжник, наконец, догадался: "Я понял, что меня никогда не примут в товарищество, будь я раз–арестант, хоть на веки вечные, хоть особого отделения ". Пропасть между высшим сословием и простым народом глубже и непроходимее, чем кажется многим народолюбцам. Европейски–цивилизованный дворянинъ — чужой для народа: надобны долгие и упорные старания, чтобы заслужить его доверенность. Они — представители всех концов России — были разбойники и враги; они четыре года, не уставая, преследовали его своей жестокой ненавистью. Он любил их и добивался их любви. В огромном большинстве они остались непримиримы. Он мог замкнуться в чувстве своей правоты и нравственного превосходства, как делали это ссыльные поляки. Но он не повторил за ними их презрительное: «Je hais ces brigands.!» He озлобился и не был раздавлен; он совершил величайший акт христианского смирения: признал, что правда на стороне врагов, что они "необыкновенный народ ", что в них — душа России… В кромешном аду каторги писатель нашел то, перед чем преклонился навсегда: русский народ.
"Высшая и самая резкая характеристическая черта нашего народа, пишет он, это чувство справедливости и жажда ее… Стоит только снять наружную, наносную кору и посмотреть на самое зерно повнимательнее, поближе, без предрассудков и иной увидит в народе такие вещи, о которых и не предугадывал. Не многому могут научить народ мудрецы наши. Даже утвердительно скажу, напротив, сами они еще должны у него поучиться*. Достоевский — народник родился на каторге.
Наступает день освобождения. "Кандалы упали. Я поднял их. Мне хотелось поддержать их в руке, взглянуть на них в последний раз… "Ну, с Богом! С Богом! ", говорили арестанты отрывистыми, грубыми, но как будто чем то довольными голосами. Да, с Богом! Свобода, новая жизнь, воскресение из мертвых… Экая славная минута! "
Действительно, воскресение из мертвых! Зерно, умершее в "мертвом доме ", прозябло и принесло плод: гениальные романы–трагедии. Каторжный опыт писателя — его духовное богатство.
"Поверь, писал он брату в 1856 году, что бывши в таких передрягах, как я, выживешь, наконец, несколько философии, слово, которое толкуй, как хочешь ".
Философия Достоевского "выжитая». Он — "экзистенциальный "философ, "двойник Киркегора ", по выражению Льва Шестова[116].
