После видений парижского "рая "и лондонского "ада " — историко–философское объяснение. Французская революция не удалась: свобода досталась только человеку с миллионом; равенство приобрело обидный смысл, а братства не получилось, потому что на Западе никакого братского начала не существует. За неимением братства, социалисты пытаются создать его разумом и расчетом. Получается тот же муравейник, что и в капитализме. Они загоняют человека в фаланстеры, а он упирается и заявляет, что "своя воля лучше ". В этих немногих строках намечена основная тема "Записок из подполья ".
Но если личное начало, "самоопределение в своем собственном я "помешало на Западе образованию братства, то, может быть, спасение в безличности? На этот вопрос Достоевский отвечает вдохновенным определением братства, которое стало катехизисом всей современной православной социологии. Отношения между личностью и коллективом, различие между безбожной коммуной и христианской общиной, персоналистический характер будущего социального порядка, основанного на любви и свободе, — все заключается уже в этом рассуждении величайшего нашего мыслителя. "Разве в безличности спасение? ", спрашивает Достоевский: "напротив, напротив, говорю я, не только не надо быть безличностью, но именно надо стать личностью, даже в гораздо высочайшей степени, чем та, которая теперь определилась на Западе. Поймите меня: самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть, по моему, признак высочайшёго развития личности, высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли. Добровольно положить свой живот за всех, пойти за всех на крест, на костер, можно только сделать при самом сильном развитии личности… В чем состояло бы братство, если б переложить его на разумный, сознательный язык? В том, чтоб каждая отдельная личность сама, без всякого принуждения, безо всякой выгоды для себя, сказала бы обществу: "Мы крепки только все вместе, возьмите же меня всего… Уничтожусь, сольюсь с полным безразличием, только б ваше‑то братство процветало и осталось… "А братство, напротив, должно сказать: "Ты слишком много даешь нам… Возьми же все и от нас. Мы всеми силами будем стараться поминутно, чтоб у тебя было как можно больше личной свободы, как можно больше самопроявления… Мы братья, мы все твои братья, а нас много и мы сильны; будь же вполне спокоен и бодр, ничего не бойся и надейся на нас ".
И Достоевский верил, что потребность братства в натуре русского человека, что вместо европейских "муравейников " — капиталистического и социалистического, наша родина первая создаст братскую общину. Это его пророчество о России.
"Зимние заметки о летних впечатлениях "вводят нас в область философских построений Достоевского; они открываются "Записками из подполья "и завершаются "Легендой о Великом Инквизиторе ", высочайшими созданиями русской мысли и русского искусства.
* * *
В 1863 году вспыхивает польское восстание. В обществе происходит взрыв патриотизма; революционное движение ослабевает. В правительстве намечается поворот к реакции. В апрельской книге "Времени "Страхов помещает статью "Роковой вопрос ", в которой он доказывает, что бороться с поляками внешнею силою недостаточно, что победа над ними должна быть морально оправдана. Статья была отвлеченная, туманная, но вполне патриотическая. Тем не менее ее признали революционной и "Время "было закрыто.
Весною болезнь Марии Дмитриевны резко ухудшается; она не выносит более петербургского климата и Достоевский увозит ее во Владимир. Вернувшись в Петербург, он переносит "серьезную и довольно долгую болезнь "(письмо к Тургеневу в июне 1863 г.).
О возобновлении "Времени "хлопочут Катков и Ив. Аксаков. Писатель умоляет Тургенева повременить с печатаньем повести "Призраки ", обещанной запрещенному журналу и прибавляет: аМы имеем некоторую надежду, что журнал наш приостановлен только на время ".
Летом он во второй раз уезжает за–границу. Там он переживает глубокую личную драму — роман с Сусловой.
* * *
