Гоголь – загадочный алмаз России полностью

Метафора Гоголя, тождественная стиху Пушкина (отнюдь – не прозаическому!) здесь расцветает пышным цветом, даже более эмоционально – лирическим окрасом, чем в стихотворной речи. Насыщенные гиперболой эпитеты разворачиваются во весь рост. Образы динамичны, пламенеют буквально в глазах. Сравнения, живописные и контрастные в своей основе, синхронизированы в одной фразе. И какие роскошные и блестящие, едва ли не огненные слова – изумруды, топазы, яхонты. И они не взяты из оды или романтических поэм. Это народные грубоватые слова: «прыщет золото».

И тут же рядом, с великолепно окрашенными словами, проставлены противоположного склада слова, отчего гоголевский стиль (в прозаическом – бьется пышный стихотворный; органически вплетены друг в друга) прокладывает свой заметный, если не сказать, редчайший, след в русской литературе: «тащился, брел, обтирал, язык ее трещал и болтался во рту, встреча… выгнала из головы…»

Глазом не охватить, а только живым чувственным воображением можно представить и все обилие предметов, наполняющих мир, и радугу света, играющего в нем: «Небо, зеленые и синие леса, люди, возы с горшками, мельницы – все опрокинулось, стояло и ходило вверх ногами, не падая в голубую, прекрасную бездну».

А какая последовательная, внутренне логичная метафоризация жизни и мира в целом: «Воз с горшками едет по мосту, отражаясь в реке. Всего лишь воз с глиняными горшками, но в них зажжена живая искра: «…заботливо окутывая своих щеголей и кокеток ненавистным для него сеном».

Вся жизнь представлена как калейдоскоп, ярмарочный водоворот. Существительные стали глаголами, каждое из них независимо, каждое из них означает движение, действие: «Шум, брань, мычание, блеяние, рев… Волы, мешки, сено, цыгане, горшки, бабы, пряники, шапки…»

Само творчество Гоголя было прорывным в литературном искусстве России – оно оттесняло и ломало, как вешние воды ломают лед на зимней реке, привычные формы любовных сюжетов. По сути, Гоголь, как подлинный рыцарь, дал бой романтической литературе. И в весьма сложной обстановке – на излюбленной ею территории. Он сбросил покров таинственности и исключительности с любовной тематики, лишил любовь шаманского гнозиса, магической силы, растворил экстатическое «эго» романтического идальго в обычном и порой трагическом настое жестоких обстоятельств.

Недаром Лев Толстой, отбиваясь от недоброжелателей и злопыхателей, при разъяснении необычности «Войны и мира» ссылался на то, что начиная с «Мертвых душ ни одно русское произведение, выходящее за рамки посредственности, не укладывалось в известные и привычные формы (по известной античной формуле – «чтобы творит историю, надо нарушить закон»).

Начал ломать устои романтической литературы, с ее помпезно возвеличенным чувством любви, как панацеи от всех мирских страданий и болей, Гоголь еще до «Мертвых душ» – в петербургских циклах. Так, в повести «Невский проспект» любовь губит, доводит до самоубийства благородного и честного Пискарева, а в последнем рассказе из этого цикла – «Записки сумасшедшего» – любовь становится поводом для трагикомического протеста Поприщина. Для Гоголя все очевидно – вся жизнь есть обман, обманна и любовь, столь вдохновенно и велеречиво воспетая прекраснодушными мечтателями.