Овчинин не мог оставаться глухим к словам князя Бельского, и поумерил он ненависть и гнев свой. Всяко любил Димитрий супругу и лишь мыслью о ней и спасался в дальних походах на службе царской. Не будь её, не будь сыновей его малолетних – почём знать? Быть может, и воспрянул бы Овчина супротив царя, супротив дьявольских его законов, супротив чёртовой опричнины, как знать? Быть может, так оно и было бы. Именно так и сказывал Овчинин друзьям ратным, близким на застольях, предавшись крепкой медовухе.
Приходилось мириться с новым уставом. Прознал Димитрий, что нету царю никакой жалости к князьям благородным, к чести их, к ратной выслуге да верности – что нашепчет ему лукавый опричник, так то и будет. Чувствовал тот, как нависла не токмо над ним, но и над всею столицей красной чёрная тень да скалила из-за тёмных закоулков псиную пасть. Посему же, как и прочим земским, опротивела князьям Москва, по коей шныряют безбожники царские с шашкой наперевес.
Оттого одною излюбленною забавой оставалась охота для князя. Леса княжества Бельского богаты дичью, да и сам князь был не прочь иной раз изловить дичь покрупнее. Загонщики уж известили князей о добыче – здоровенный кабан с жёлтыми клыками, торчавшими в разные стороны. Уж брали зверя в кольцо, и сбежать ему не будет никакой мощи.
Углядев вдали ускользающую дичь, князья стегнули ловких лошадей своих да погнались в погоню. Бросивши копьё своё в нетерпении, Бельский грубо выругался, ибо дал маху. Меж тем кабан смог уйти, скрывшись меж лазов под поваленными многолетними древами. Та преграда была слишком крута для княжеских скакунов.
– Да брось! – отмахнувшись, молвил Овчинин, переводя дыхание. – Чай, не последняя охота!
Бельский с досадой цокнул, мотнув головой да всё глядя вслед зверюге – покачивалась одинокая, голая поросль бурьяна, и лишь по тому шевелению прознать можно было, куда умчался кабан.
– И то верно, – вздохнул Иван Андреевич, переводя взгляд на Овчинина.
– Поди, сейчас нагоним! – молвил Димитрий, разворачивая лошадь свою в объезд.
– Да чёрт с ним, – отмахнулся Иван. – Да и ты мне молви, с какого ж чёрту мы лишь на охоте-то и свидеться можем?
– Эйто ж вы, Андреич, к чему? – недоумённо вопрошал Овчинин.
С уст Бельского сорвался тяжёлый вздох, да он тотчас же замотал головою, вновь направляя взор куда-то вдаль.
– Снизошла на меня велика милость – сам царь пригласил к пиру, – произнёс Иван.
Лицо Овчинина тотчас же исказилось омерзительным презрением, и князь злобно сплюнул наземь.
– Не должно мне одному идти, – добавил Бельский.
– Чур меня, княже! – открестился Димитрий. – Помилуй, избави меня подле сих разбойников ещё сидеть! Пущай царь и окружил себя злодеями – от убейте, я с сим злом вовек не примирюсь!
– Ежели пригласил царь, нет мне воли отказать, – произнёс князь Бельский.
– Да чёрт с тобой, Андреич! Как можно ж вам-то, вашего имени и роду, да за один стол с кровопийцами-то безродными?! – сокрушался Овчинин. – Нету мне места подле чертей этих! Али уж позабыл эти рожи, едва ли человечьи? Что Скуратова али Морозова? Али Басмана, чёрта этого проклятого? Чур меня, княже! Нет мне места подле них, хоть убей!
Димитрий сплюнул наземь, исполнившись лютой ненависти к разбойникам, кои накануне терзали народ честной на площади. Помнил Овчина, как своей рукой воротил взор малолетних детей своих от зрелища страшного, кровавого. И пущай же князь подоспел, пущай и закрыли дланью своей очи чада своего, но никак не стереть из памяти молодого всадника, облачённого во мрачное одеяние, да руку его, вздёрнутую ввысь со страшною ношею. Отрубленная голова покачивалась в крепкой хватке, исказившись таким ужасом, что кровь стынет в жилах. Сейчас всё встало пред глазами, и капли ещё горячей крови окропили толпу, стекая что с шеи, что с шашки опричника.
Овчинин стиснул зубы до скрипу, но то никак не давало очиститься от страшного видения пред глазами. Иван видел, сколь много злостного чувства подымает одна лишь память о чёртовой братии, но сам же Бельский оставался верным намерению своему. Князь кивнул, внимая речи Овчины, да ничего не переменялось в душе его.
– Ежели не явлюсь я к царю, стало быть, Иоанну Васильевичу и впрямь нету опоры иной, как в убийцах бесславных, – ответил Бельский. – И ежели и впрямь отречёмся от государя, не будем подле него, стало быть, то это и вовсе отступничество. Такого греха брать я не могу на душу свою, никак не могу.
Овчинин внимал словам Бельского да хмуро глядел в землю, что уплывала назад по мере плавного шага коня его.
– Пущай, – отмахнулся Бельский. – Ежели нынче нету воли твоей – пущай. Иное уж, иное, и не главенствую я над тобой. То прошу не как воина на службе, но как друга. А посему нет мощи али власти мне повелевать тобою.
Князь Овчина глубоко вздохнул, подымая взор на Бельского.
– Выблядки крысиные, чтоб вас чумные язвы изъели! – пробормотал Басман-отец, глядя, как корабль отбывает по Москве-реке.
