Алексей улыбнулся, оглядывая сына своего. Вечер провели отец да сын, сверяя, где уезд чей. Распили не один кувшин при том – ведь дело всяко слаженнее будет, ежели освободиться от тяжких да тревожных дум, и нет тому лучшего спасения, нежели выпить сполна сладкой медовухи.
Мрачные стены подвала Кремля безмолвно внимали прерывистому стону да хриплому дыханию. Вяземский сидел на низком пне, в обессилении опустивши руки на колени. Князь глядел вперёд устало, да не без довольствия трудом своим. Подле полулежало растерзанное, едва живое тело, дрожащею рукою выводя требуемые строки с признанием вины, а также поимённым нареченьем всех союзников своих.
Покуда в запытанном ещё теплилась жизнь, за коею он уже давно не цеплялся, Афанасий переводил дух. Стон и дребезжание зубов не смолкали, покуда грамота не была сложена. Вяземский подобрал бумагу и едва прищурился, угадывая в полумраке начертанные буквы. Кивнул князь, заверившись, что всё как надобно изложено, да отдал Кузьме – мужик стоял подле решётки. Когда Афанасий вновь воротился к изменнику, раздалось едва слышное шевеление, и стон стих.
Князь Вяземский вышел из камеры, умывая руки в бочке с холодной водой – каменные подвалы едва ли знали сколько-нибудь тепла хоть летом, чего и говорить о сей холодной поре? Обтерев руки о подол кафтана, Вяземский принял от Кузьмы грамоту. Поднявшись по ступеням, разошлись мужчины каждый своим путём.
Ежели на сердце Кузьмы было спокойно, чего сложно было понять по извечно угрюмому лицу его, то Вяземского тяготили думы. Мало-помалу Афанасий сам того не заметил, как и предстал пред царскими покоями.
– Доложите о Вяземском, – молвил опричник, потирая переносицу.
Рынды, наученные, что нынче государь ожидает слугу своего, отворили двери. Афанасий с поклоном переступил порог опочивальни, застав владыку во мрачном облачении за столом. У входа подле сундука стояло двое юношей из крепостных. Они поклонились князю, едва Вяземский только появился на пороге. Чрез плечо одного из холопов был перетянут ремень, а вместе с ним и ящик писарский. Второй же сидел безо всякого снаряжения.
Вяземский не смог сразу приметить, что именно коробит внутренний дух его, да точно что-то переменилось. Мельком оглядевшись, Вяземский что и приметил, так это слабый огонь печи. Поленья уже догорали. Афанасий было порешил, что нынче ему едва ли не душно в покоях государевых попросту с того, что больно резко поднялся он из сырых да хладных подземелий. Нынче же Вяземский подивился с того, что владыка изменяет обыкновению своему. Премного раз, даже лютою зимой, на морозы государю указывал кто из сторонних. Царь али взаправду не чуял холоду, али попросту не придавал тому значения.
Впрочем, Афанасий нынче лишь рад был, что можно отогреться – руки с холоду уж начали краснеть. Вяземский положил на стол пред государем грамоту, подписанную несколько мгновений назад. Чернила ещё продолжали сереть, не успевши просохнуть. Иоанн безмолвно поддел послание, подтянул чуть к себе, и его холодный мрачный взгляд пробежался по строкам.
На устах едва затеплилась улыбка, и очи государя обратились к своему слуге. Владыка плавно взвёл рукою, и один из холопов поспешил подать на стол чашу для князя да наполнил её сладким вином. Вяземский положил руку на сердце, склоняясь в благодарственном жесте, да занял место, указанное государем. Иоанн медленно, безо всякой спешки поднял свою чашу. Раздался согласный звон. Иоанн и Афанасий испили, с уст Вяземского слетел тихий вздох. Афанасий расстегнул ворот своей рубахи – и впрямь натоплено с лихвою на всю ночь уж было в покоях царских.
– Славно, Афонь, славно, – устало, но, верно, в самом добром расположении духа произнёс Иоанн, едва заметно кивнув.
Вяземский улыбнулся, хотя взор всё по-прежнему был окутан иными думами. Точно пытался снять их, князь провёл рукою по своему лицу, глубоко вздохнул и откинулся в кресле.
– Но всяко, – пробормотал Афанасий, точно сам себе, – трудов мне поприбавилось.
– Это ж коих? – вопрошал владыка, вновь отпивая вина.
– Управлюсь, – молвил Вяземский, уж упрекая себя во словах своих.
Иоанн глубоко вздохнул. Стук, с коим владыка опустил чашу на стол, заставил опричника посмотреть на государя. Царь глядел прямо на Афанасия тем взором, что пронимал всякого, будь то даже ратный муж лютой закалки. Во твёрдом взоре Иоанна, как потом украдкою шептали при дворе, будто бы утрачивался сам огонь души человеческой. Его очи обращались самим мраком безмерно алчущей бездны.
– Афонь, – произнёс Иоанн.
В той непоколебимой твёрдости голоса жила сила, супротив которой ни умолчать, ни слукавить.
– Скверные слухи, молва, – коротко ответил Вяземский, но всяко было ощущение, что молвил он то супротив воли своей.
Уста Иоанна озарились улыбкой, и та радость, что и теплилась в ней, была окрашена жестокостью. Пальцы государя, унизанные драгоценными перстами, стучали о стол.
– Что за молва? – молвил владыка, вглядываясь внутрь чаши своей.
