Оглушительный крик будто ещё был здесь, в этих стенах. Вопль, сродни надрывному лаю, до сих пор стоял в ушах Малюты. Скуратов даже жалел, что Федя выдохся. Едва ли он винил Басманова в слабости – тот держался много боле, нежели ожидал Скуратов, но и того было недостаточно Малюте сейчас. Его неутолимый голод множился с каждым ударом, с каждым хрустом дробящейся кости. Малюта забывался, и страшное осознание врезалось порой в его рассудок – каждое мгновение было на вес золота, ведь по возвращении царя…
«К чёрту, к чёрту, будь что будет», – отмахивался Малюта.
Скуратов даже уловил кощунственное восхищение. Кровь была особенно горяча, и лоскуты мягкой кожи сходили безупречно. Сколько узников прошло чрез его руки, но эта свойская беседа навсегда останется в памяти Скуратова. Остекленевший взор Фёдора застыл на верёвке, он потерял счёт времени, не ведая, сколько его минуло.
Басманов сглотнул, прикрывая очи, которые он держал открытыми насилу. Голова гудела, и руки кололо морозом от малокровия. Холодный пол обдавало тихое сиплое дыхание Фёдора. Он приоткрыл глаза, что сильно горели болью. Малюта же издевательски бездействовал, держа удавку в руке.
– Убей. Прошу, – едва подал голос Басманов.
– Ась? – вопрошал Малюта, подаваясь вперёд и наклоняясь к истерзанному телу.
«Любая царская расправа будет стоить того», – думалось Скуратову, покуда Басманов взмолился второй раз.
– Убей. Прошу, – шептал Фёдор.
Скуратов глубоко вздохнул. Оберни Малюта время вспять, много бы раньше дерзнул. Малюта глубоко вздохнул.
– Проси ещё, – едва слышно бормотал Скуратов.
– Убей. Прошу, – молвил Фёдор, и Малюта подивился, если не ужаснулся его твёрдости.
– Вот так, значится? – молвил Скуратов, чуть отпрянув назад. – Без покаяния?
Фёдор закрыл отяжелевшие веки, не в силах держаться боле. Из последних сил раздалось тихое и неразборчивое ругательство.
– Крепись, Басманов, – Малюта напоследок пнул тяжёлым сапогом в плечо узника, – предстоит ещё последняя исповедь.
Тяжёлые шаги стихали, и Фёдор приоткрыл глаза. Он переводил дух и силился цепляться за последние частички уцелевшего рассудка. Всё шло кувырком, и несколько мгновений Басманов метался взглядом, пущай и воротить взор не мог без боли. Насилу сглотнув горькую кровь, Фёдор что-то выискивал в кромешной тьме. Слабый взор не мог разглядеть ни черта. Басманов отчаянно попытался пошевелить рукой, и с первым же шевелением кисти его окатила беспощадная волна. Будь у него чуть больше сил, он бы заорал во всё горло, но издал лишь сдавленный хрип.
Сводящая с ума боль не так жутко пробила его, как уходящий слабый свет из коридора. Не то чтобы одинокий факел давал много света, напротив – его пламя едва-едва пробивалось сквозь густой мрак. И единственный свет был утрачен. Камера погрузилась в абсолютный мрак. Последнее, что успел приметить Фёдор своими ослабшими глазами, – тень, ставшую на пороге.
– Где Басмановы? – вопрошал Иоанн, спешившись.
Он опирался рукой о шею Грома, ибо ноги дрожали в утомлении после лютой скачки.
– Мертвы, – с поклоном через боль ответил Малюта.
Царь замер, впившись кулаком за гриву коня. Сердце Иоанна издало последний стук, и затем что-то навеки оборвалось. Невыносимая пустота обрушилась разом, сметя всё. Пущай сердце и оставалось живым, да в каком-то кощунственном и насмешливом смысле. Всё слышалось иначе, будто бы каждый шорох этой проклятой слишком длинной ночи продирался сквозь толщу воды.
Грянул холодный порыв ветра, и будто бы лишь сейчас владыка внял, как холодна нынче зима. Долгий путь наконец был окончен, ибо боле идти было попросту некуда. Иоанн сам не слышал и не внимал собственному рассудку, когда отдал приказ опричнику явить ему тела.
Малюта покорно поклонился и повёл государя в темницу. До погребения тело было снесено из палаты в подвальный холод. В слепом и отрешённом забвении Иоанн предстал подле гроба, сбитого на скорую руку. Всё казалось невзаправду.
Тихая мгла расстилалась по коридорам холодного подвала. Трупный отёк не спешил приступаться, и посему было лишь страшнее узреть, что в гробу точно Алексей. Иоанн не мог отвести взгляда от раны. Именно от одного, рокового удара. Мельком царь приметил порезы, нанесённые будто бы случайно али попросту неумело.
Но страшный удар в сердце, нанесённый будто бы снизу, нашёптывал царю истинный ужас. Иоанн сглотнул, внимая тому призрачному и безбожному голосу, который твердил, что сей единый и верный удар мог нанести лишь кровный сродник, не иначе.
Много заговоров и много резни вершилось на веку Иоанна. Помнил он, сызмальства помнил тела, растерзанные в кровавой перепалке. То были раны по всему телу, ибо каждый прикладывал лепту свою, чтобы повязаться кровью в едином преступлении. А нынче один, верный и милосердный удар.
Всё прекратилось слишком резко. И мысль всякая смолкла. Иоанн отвёл взгляд от покойника, отойдя прочь. Малюта было поглядел на иную камеру с запертой наглухо дверью.
– Нет, – отозвался Иоанн.
