Иоанн брёл по крепостной стене Московского Кремля, вдыхая холодный воздух. Он повёл головой, слыша разборку-перепалку. Неспешный шаг владыки направился в ту сторону, и сердце замерло. Картина, давно забытая, вновь предстала пред ним. Непокорная буйная лошадь била ногами воздух, покуда бесполезные конюшие пытались хотя бы ухватиться за узду. С горькой и жестокой насмешкой Иоанн взирал на это, и в мгновение облака будто бы медленно светлели.
Владыка поддался обману, видя, как резвая фигура легко и бесстрашно подступилась прямо к лошади, и животное уняло всякую спесь. Прежде чем растаять в воздухе, образ единожды обернулся через плечо, показав свой лик, но Иоанн и без того легко угадал, кто явился на сей раз.
Иоанн сильнее взялся за посох и пошёл прочь. На лестнице царь разминулся с Малютой да Морозовым – нынче они сделались первыми боярами. Опричники отдали поклон.
– Готовить костры, – повелел Иоанн, не сбавляя ходу и не останавливаясь ни на мгновение.
Едва владыка стремительно взмыл по лестнице, Морозов выждал ещё малость.
– Кого ж нынче казним? – вопрошал Михаил.
– Аль есть разница? – ухмыльнувшись, ответил Скуратов.
Сокольники уж были наперёд извещены, что с самого утра владыка боле нелюдим и злобен. И всяко, какой им выбор? Когда гордый сокол впивался когтями в руку царскую, не сводил владыка взора своего, а взор тот был чёрен, едва ли человеческий. Пустые глазницы горели самим адом. Искры яростного гнева пылали, точно в сыром мраке тлели угольки жаровен.
– Научены птицы? – вопрошал владыка, вглядываясь в острые пики, очерченные на перьях.
– Научены, царь-батюшка, – отвечал сокольник, исходя холодным потом.
– Вели ему не возвращаться, – приказал владыка, – коли воротится – своей рукой и убью.
Покуда стоял сокольник замерев, Иоанн резко взмахнул рукой. Расправила птица крылья да взмыла в небо стремительной стрелой. С прищуром владыка заслонялся рукой от бледного солнца.
Иоанн опустился в глубокое кресло, и мрачные думы жадно набросились на его праздный рассудок. Снедаемый давними и новыми ужасами, государь поднял тяжёлый взгляд на царское ложе, а боле всего – на сутулую фигуру, что сидела на краю. Она повела голову, пробудив в душе Иоанна не только неистовый ужас, но и удушливый гнев. Призрак улыбался дрожащими губами и медленно поднял руку, указывая как бы на своё ухо, но всё же куда-то мимо. За окном вновь послышалось лошадиное ржание.
– Я один слышу тот вопль? – вопрошал неровным шёпотом дух.
– Кобыла? – сипло усмехнулся Иоанн сей жестокости, потирая переносицу. – От что тебя волнует, мразь.
Фёдор не отводил леденящего взора от владыки. Царь же, стиснув зубы, оскалился. Иоанн выудил чистый лист, обмакнул перо, едва не сломив его, и принялся складывать указ.
Василий Сицкий со вдовствующей дочерью и малолетним Петром явились в Москву. Они предстали пред великим владыкой. Василия рынды не пускали ступать дальше, но вдову басманову с чадом Иоанн призвал к себе жестом. Варвара пала на колени, поцеловала царский перстень, равно как и малолетний, но уж разумный Пётр. Как раз чадо занимало Иоанна премного. Царь улыбался, заглядывая в очи мальчишки.
– Славного породила же, – молвил Иоанн, потрепав мальчишку по голове.
Пётр оглянулся на мать, и та едва сдержала свой порыв, когда государь одной рукой приподнял её чадо и посадил себе на колено.
– Добрый государь, – сглотнув в страхе и трепете, Варвара поклонилась.
Иоанну же не было никакого дела до её докучливого раболепства. Чем больше владыка глядел на черноволосого мальчонку, на белую его кожу и ясные глаза, бесстыже раскосые, тем боле дух владыки свирепел.
– Твой батюшка, – с тихим придыханием молвил владыка, оправляя волосы мальчонки, – смелым был. Много-много смелее прочих.
– Милосердный владыка, – уж взмолилась Варвара, слыша ту стылую жуть в гласе царском, но единый взгляд государя пресёк этот жалкий лепет, и она смолкла.
– До того смелым был, – продолжил царь, и на устах его затевалась оскалистая ухмылка, – что ничего не страшился во всём белом свете. Даже меня не страшился. Вот то-то его и сгубило.
Иоанн грубо столкнул Петра прочь, и мать обняла своё дитя. Её пылкие объятия лишь больше передали ту дрожь, коей исполнилась Варвара. Иоанн поднялся с трона, протягивая руку пред собой. Его будто бы ослепший взор окинул палату.
– Его сгубило и всех вас, – молвил царь, осеняя Сицких крестным знамением.
«А ты думал, у меня нету на тебя управы, пёс?» – вздыхал Иоанн, откидывая тяжёлую голову назад.
Дни мерно сменяли друг друга, вновь и вновь. Наступила грязная и тягостная весна. Этим ранним утром всё стихло. Последняя ночная звезда будто бы не теряла надежды что-то узреть в мире людском, прежде чем погаснуть в далёком небосводе. В этих сумерках Иоанн брёл по двору, отчаявшись найти сон в эту ночь. Он ступал кругами – всяко так говорили следы на мягкой сырой земле.
