Гойлем полностью

Комиссар Гофман приставил старый прицел мосинки к глазу. Биноклей теперь не хватало даже для офицеров. Мы стояли в окопе и наблюдали.

— Здоровый, сучара, — хмыкнул он себе под нос.

Вдалеке, на склоне горы, огромный монстр, похожий на человекоподобную кучу грязи, крушил дома, по сравнению с ним казавшиеся игрушечными. Где-то за нашими спинами грохотала артиллерия.

— Фекальный голем, — произнёс Гофман. — Самый жуткий и жестокий из всех.

— Такточ, тащ комиссар, — отрывисто произнёс я.

— Бросьте, ефрейтор, вы теперь на фронте, — сказал комиссар и снова уставился в прицел.

— Есть, тащ комиссар.

Когда наступил коммунизм — появились они. Древние иудейские стражи. Все говорили, что при коммунизме мир изменится. Он изменился до неузнаваемости.

Точный удар артиллерийского снаряда оторвал голему руку. Монстр заревел во всю мощь своей искусственной глотки.

— Маркс и Энгельс… — выдохнул я, не в силах справиться с леденящим кровь ужасом.

Голем разрушил ещё одну пятиэтажку, остановился, подобрал свою руку с земли и воткнул на место с чудовищным хлюпающим звуком, слышным даже здесь, на таком расстоянии.

Я, охваченный страхом, вскинул ППШ, но комиссар Гофман остановил меня.

— Не тратьте патроны, Левинский. Слишком далеко.

Когда я опустил ствол, чувство страха всё равно не пропало, и я вздрагивал с каждым новым взрывом или рёвом чудовища, в то же время удивляясь, как Гофману удаётся сохранять спокойствие.

— Ему ваши пули — что блошиный укус. Танки и артиллерия. Только танки и артиллерия, — произнёс комиссар.

— И коммунизм, — добавил я.

— И коммунизм, — согласился Гофман.

Фекальное чудовище распространяло вокруг себя чумной тошнотворный смрад, и мне подумалось, что запах будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Но глядя на беснующегося монстра, разбрасывающего бетонные дома будто игрушки из папье-маше, жизнь представлялась весьма короткой. И как завещала родная коммунистическая партия — жизнь нужно было прожить так, чтобы принести как можно больше пользы Отчизне.

Я перехватил ППШ в мокрых ладонях, поправил ремень и облизнул пересохшие губы. Микроскопические частицы голема наверняка попали мне в рот, но ради спасения коммунизма я был готов на такое.

— Должны же быть ещё способы? — спросил я.

— Взрывчатка, — пожал плечами комиссар.

Я приехал на фронт совсем недавно, и не знал всех методов борьбы с колоссами. Нам в учебке показывали диафильмы, но жестокая реальность отличалась от статичных чёрно-белых картинок с инструкциями.

— Минные поля? — предположил я.

— Никто заранее не знает, где появится голем, бесполезно, — отрезал Гофман. — Вот, гляди.

Он передал мне прицел и указал пальцем на склон, чуть выше фекального монстра. Я приник глазом к окуляру, через какое-то время сориентировался, и нашёл, куда указывает холёный палец комиссара. На склоне горы, на дороге, там, куда колосс ещё не добрался, стоял легковой автомобиль. Кто сидел внутри — я не видел, но кузов цвета хаки подсказывал, что автомобиль военный.

Гофман забрал у меня прицел.

— Полный багажник тротила. Детонатор на переднем бампере. Коммунист из числа добровольцев таранит голема в ногу, тот падает. Обычно больше не встают, — пояснил комиссар. — Единственное верное средство.

— Ленин Всемогущий… — только и смог пробормотать я.

— Но, — Гофман поднял указательный палец вверх. — Туда берут только лучших. Обязательно член партии и с безупречным прошлым. Само собой, исключительно доброволец. Вблизи эти големы излучают контрреволюционные мозговые волны, и только истинный коммунист сумеет их преодолеть.

Я крепко задумался. А я чем бы мог послужить партии?

— Разрешите подвиг, тащ комиссар?! — воскликнул я прежде, чем сомнение окончательно поглотило меня.

Гофман смерил меня пронзительным комиссарским взглядом. Таким, оценивающе-жалостным, отеческим взглядом.

— Дай-ка партбилет.

Я протянул ему красную книжицу, которую хранил в нагрудном кармане гимнастёрки, у самого сердца.

— Так-так, Абрам Исаакович Левинский, член партии с седьмого года наступления коммунизма… Так… Ага, Новый Иерусалим… Ну да… Годишься… Хорошо, товарищ ефрейтор. Вижу, ты на всё ради партии готов.

— Такточ, тащ комиссар! — заорал я, чувствуя, как по спине ползёт липкий холодный пот.

— Пошли, значит, — сказал Гофман.

Мы выбрались из окопа, прошли к дороге. На обочине стоял джип, обшитый бронелистами. Комиссар сдвинул массивную щеколду на водительской двери, открыл её для меня.

— Ну, товарищ старший сержант, партия тебя не забудет! Полезай.

Я сел за руль. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Мне вспомнились истории про героев, что нам рассказывали в школе на уроках политической сознательности. В реальности всё выглядело не так красочно и радужно. В реальности сильно смердело говном и страхом.

Комиссар захлопнул дверь, щеколда скрежетнула по металлу. Назад пути нет. Есть только разбитая дорога в городок, где бесновался голем. И задача, которую надо выполнить. Я повернул ключ зажигания, воткнул передачу и тронулся. Гофман остался стоять у дороги и глядел мне вслед.