Полдничаем холодными бататами в мундире и запиваем лакерду белым вином. Любимица хмелеет, и в ее глазах - дымка далеких расстояний. Мои руки как Рэм и Ромул ласкают сосцы молочных желез. Притормозило солнце над Тель-Мондом и луна над кичей Аялон. Нирвана.
- ... Однажды, Тулинька, Иисус Навин привел сюда мой народ похавать смоквы, текущей молоком и медом.
- Дальше, Мишенька, дальше.
- Глядь, а Обетованную уже чавкают семнадцать царственных байстрюков и приватизируют корыто.
- Дальше, Мишенька. Дальше.
- Нас мучила жажда, Тулинька. Сорокалетняя жажда скитальцев в пустыне, а смоква созрела.
- Дальше, Мишенька.
- Отощавшие львы, мы бросились скопом на ожиревших секачей и опустили. Цивилизованные гои назвали эту разборку Армагеддон, а опущенных чушек филистимлянами.
- Мишенька, почему ты кричишь, как блаженненький?
- Дура, да я же был там!
Тулинька приходит в восторг. У нее на душе праздник. Сосцы молочных желез мажут мои усы елеем.
- Дальше, Мишенька, дальше. Что было потом?
... Потом, блядь, хлынули гунны. С Востока. Толпы гуннов. Орды. Скифы и половцы, запорожцы и гоголи. Открылись хляби небесные и массажные кабинеты. Они перли с кошелками абсорбции наперевес, и на их стягах горела кириллица без препинательных знаков: "Читать писать не знаем жрать ебать давай".
Тулинька зарыдала и позволила лакомиться собой так, как в предпраздничные дни не могло быть и речи.
"Да, мой Мишенька, да! О! Ах! Я твоя, любимый мой! Ах! Не покину, миленький! Ах! Хочешь попку, строгий мой? Ах! Ох, замри! Я сама. О! Ах!" Гаолян собачьих позиций... Одиночный икс... Античная Афула... Армагеддон взбитых сливок и салют восторженной малофейки...
- Я-я-я, нет, ты, мой Мишенька! Ты! ВЫВЕЛМЕНЯИЗЕГИПТА!
Смеркалось.
Счастливые после близости, мы быстро собрали манатки и поехали в ресторан "Аленушка" вечерять в приблатненной истоме.
Смеркло.
Кто бы мог подумать, что в такой праздничный день Тулинька подцепит рецидив. То ли ей остоебенили тюремные притчи, то ли статус винокурвертируемой в еврейском обществе леди потерял прелесть и свежесть не знаю!
- До каких пор я буду просто подстилкой? Ни кола, ни двора. Живем, как бомжи. Пропадают льготы.
- На хера на Дальних пастбищах Маасиягу? Ты моя крепость.
- Машканта пропадает!!
- Ничего у нас с тобой нет, любимица! Ни кола, ни двора, ни рака горла, ни СПИДа, ни проблемы с прямой кишкой, я надеюсь!
Тулинька в крик и драться.
Отвесив машкантутке оплеуху, купил ей в Хадере шуарму и еду с обосранным настроением.
Куда я еду?
В "Аленушку", где нас знают как облупленных за счастливую пару?
В академ-предзонник сучьего становища с бетонной залупой циклотрона на въезде и с бюстиком реактивного истребителя в олимовском парке?
Проклятая баба!
И я повернул на Рамле любоваться морем огней центрального дома скорби, где приматы конвоя вышибли мне молочные зубы.
СПОРТИВНЫЕ ПРАЗДНИКИ
В ту ночь Тулинька была безутешной. Легла в салоне, что за ней никогда не водилось, плакала горько и шебуршала узлами. А на заре загасила костры мертвых скифов, обмотала шейку матки колючей проволокой и ушла к хорошему человеку с приватным жильем в Бат-Яме и со вкусом подобранной коллекцией порнофильмов. Да!
Перебесится и придет, - тешил я себя самообманом в безумии своем.
Ведь я готов принять ее даже из рук хорошего человека. Мне больно.
Прошла неделя, другая, и была другая, на которой я, как проклятый, искал мою Тулю, но она не приходила, и я влетел в паранойю. Бесхозные милашки стали чураться меня и называть некрофилом, а я гулял по пустому жилищу с осиротевшим членом в руках, как Гомер, и страдал. На стене, как у Чехова, мерещилось ружье, и я не знал, что с ним делать.
Секция бокса общества Маккавеев, где я хрячил теперь в качестве наставника, на поверку оказалась кучкой несовершеннолетних преступников и морального удовлетворения не доставляла.
Вместо успехов на ринге они волтузили прохожих в олимовском парке и ставили девочек "под трамвай".
Как-то в конце тренировочных занятий с этими змеенышами позвонил мой кирюха, который служил референтом у хозяина ресторана "Аленушка":
- Мишаня, приезжай, - говорит. - Кино! - говорит. - Тут твоя девка пляшет с каким-то ебарем взасос! - говорит.
- Дурак! - говорю. - И не лечишься. Это ж ее отчим.
Мне больно.
Двадцать лет строгого режима я брожу по городу без названия. "Улицы" так зовут эту каторжную каталажку. Хутор деловых людей. Все поголовно заняты маркетингом. Даже менты в маркетинге с надписью: "Благословен входящий под красным фонарем". То есть все местечко за муку ебется, а хлеба просит. Но сколько ни болтайся по асфальту в надежде ангажировать влагалище, тебе не пофартит. К милашкам надо переться в мегаполис Большого Тель-Авива. Мне больно.
Мне больно, что в этой черте отмерлости нет ни одного вигвама с анестезирующими напитками. Даже румынские строительные рабы идут бухать в Нес-Циону. И будь у тебя хоть семь пядей во лбу института Вейцмана, хоть голова под хуй заточена - умоетесь! Не общество, а гобелен приватизированных дырок.
Начались спортивные праздники.