Он обтерся махровой простыней. Надел грязный х/б. Зашнуровал ботинки. В зеркалах на него таращились пацаны с лейтенантскими "гробиками" на погонах. "Самое главное - взвод метелит шпану без потерь. Пока... Пока... Но если Рафуль не притормозит, за Волгой будем выглядеть оборванцами".
В холле ребята варили кофе. Сэген связался по рации с камбацем полка: "РУТ-АВОР, РУТ-АВОР". Доложил обстановку. Сладко, публично-постыдно откликнулась рация: "ПЕРВЫЙ ОТПУСК С ПЕРВОЙ ВОЙНЫ. СО ВЗВОДОМ ОСТАЕТСЯ СЭГЕН КОБИ. РУТ-СОФ".
Файтер Коби... Ему снился единственный сон. Триптих желаний! Чтоб никогда не клинил "галиль". Не кончались в рожке патроны. И полный пауч таких рожков. Сон солдата бригады "Голани"!
Конечно, ребята стали подначивать. Мол, не только у него мамки в ауте. И если не обзвонит всех и не утешит, пойдут к послу и получат, кибенимать, политическое убежище!
Советские посольства... Там всегда торчат в вестибюлях рояли. А как же? Культура! Взводного потащили к инструменту. Уболтали сбацать машегу. Машегу, бен-зона! И он выдал! Фуги Баха на предельной скорости. Ближневосточную классику. В сопровождении Бу-Бух-Там-Тамов. Стопятидесятимиллиметровыми стволами самоходок ЦАХАЛ опускал Бейрут.
Утром вертолет унесет его в Хайфу. К самой красивой невесте Тивона. К женщине-подростку по имени Фиалка. Ласковый олененок Сигалит! В которую так непросто, так туго входить... всегда.
Эту лав-стори втирает мне Морис. От третьего лица. Будучи уверен, что я не знаю подноготную.
Мы сидим в мастерской по огранке бриллиантов на киче Аялон. И ни хуя не точим. Впрочем, за это не шибко карают. Вольный подрядчик рад и тому, что никто ничего не спиздил.
- И с голодухи он ей заделал тройняшку!? - делаюсь я поцеватеньким.
- Нет, - сказал Морис. - Он стрелял. Патологи насчитали четыре пробоины.
Наши офаны вертятся вхолостую. Мы курим сигареты "Омар". Это фуфло смесь ослиного дерьма с когтями мусульманских братьев - бесплатно. На входе в промзону. По пять сигарет в день. Тюремное управление покупает их у арабов с территорий. Мирный процесс. Комбина с арабьем стоит контингенту здоровья, но я далек от политики и, кроме пейсатых, никого не уважаю.
Тем не менее, Морису курить "Омар" еще двенадцать лет. С абстракта пожизненного договора его перевели на срок. Двадцать четыре года. По первой ходке треть слетает автоматом.
Я пытаюсь прикинуть: сколько раз уже ездили из Тивона в Рамле, пристегнутые удавкой родства, мать Мориса и мать Сигалит к этому пацану? Если на общем режиме два свидания в месяц за хорошее поведение?
Ничего не получается...
Потому что в виртуальной реальности барака встречи с прихожанками через разделительную сеть так горьки и печальны, что узники, воротясь по хатам, совершенно некоммуникабельны. Можно легко нарваться на неприятности.
Даже с самим собой! Это не знакомое каждому чувство покинутости, когда стоишь в толпе негодяев на воле. Не надо путать! Тут более уместно слово БРОШЕННЫЙ! Ведь в протоколе приговора начертано: Государство Израиль против - ИМЯРЕК! А дальше... Каждому - свое! И маешься, пока не примешь всеочищающий душ, где можно украдкой сдрочить и поплакать.
- И вот сэген в Хайфе! - не дает мне вздохнуть рассказчик.
Будто не видит, что я успел смотаться в лирику фрикативно-похабных сцен с матерью Сигалит. Совершенно сногсшибательной бабенкой!
Получили офицерский "Рено" и - рванули.
... Сэген - к Сигалит. Ее нет.
Он - домой: "Мама! Мама!"
И опять к Сигалит. И опять... И опять. Аль а-паним.
Только утром подвезли Сигалит. Никакую от травки.
- Эй!? - не поверил лейтенант. - Что с тобой?!
- Никогда, - засмеялась Сигалит, - никогда под тобой я так не потела...
"РУСИТ"
На семинаре в Рамат-Эфале, куда редакция журнала "Зеркало" собрала писательский бомонд, в качестве особо приглашенных присутствовали профессор славистики Иерусалимского университета Мишенька Вайскопф и его супруга Леночка Толстая. Но хули Миша, даже если он профессор славистики? Миша способен влететь в мой не самый, я бы сказал, козырный рассказ, и только ему одному известно, во что он там влюбился. Невольно закрадывается мысль: если взять и попросить его сбегать за сигаретами, не потеряет ли он по дороге деньги по доброте душевной? Короче, у нас с Мишей - лады. Ему нравится, как я пишу. А вот с Леночкой Толстой все намного сложнее. У Леночки Толстой суровый, я бы сказал, арктический взгляд на всех русскоязычных прозаиков диаспоры, а бесноватых, пытающихся выразить думы с ладушками и складушками в конце строчек - то есть поэтических цеховиков - этих она просто держит за ложкомойников, чтобы не сказать конкретней и табуированней... Графиня!!!
Черт меня дернул на трезвую голову взять и поздоровкаться с четой. Миша узнал. Мордаха заулыбалась. Представил супруге:
- "Ветка пальмы" - это его повесть. Моисей Винокур.
