Ротфельд хочет от жены: Покорность. Любопытство. Ум. Добродетельное и скромное поведение.
Покорность присуща от природы. Ум — самое сложное. Любопытство — самое опасное, но это проблема Ротфельда, а не моя.
И потом ниже:
Она готова. Прекрасное творение. Завтра Ротфельд уплывает в Нью-Йорк.
Она станет ему превосходной женой, если не уничтожит его раньше.
В вестибюле ничем не примечательного дома близ гудзонских доков Иегуда Шальман, запрокинув седую голову, с изумлением рассматривал ни на что не похожий металлический потолок.
Он находился сейчас всего в полумиле от Хестер-стрит, но дорога сюда заняла почти час. След петлял и заводил его то в безлюдные переулки, то вверх по пожарным лестницам на густоисхоженные крыши, а потом через деревянные мостки и снова вниз. В конце концов он оказался на Вашингтон-стрит, где обилие следов совсем сбило его с толку. Они перекрывали друг друга, и каждая лавка, каждый тупик манили и притягивали. Шальман несколько раз прошелся по улице и наконец выбрал самый свежий след, который и привел его в этот дом с ярко освещенным вестибюлем. Он вошел в подъезд, и некая сила заставила его поднять глаза кверху.
Он сам не знал, сколько времени простоял, задрав голову и придерживаясь рукой за стену. Сначала ему показалось, что это просто какой-то странный дефект здания — возможно, плитки на потолке начали плавиться и стекать вниз, — и только потом понял, что смотрит на произведение искусства.
И моментально, как это бывало и с остальными зрителями, все в этой чудной картине вдруг встало на место. Мир снова закрутился…
Что-то холодное и твердое ударило Шальмана по лицу. Оказалось — пол.
Он лежал как упал и пытался прийти в себя. Потом осторожно поднялся на четвереньки. Комната, к счастью, больше не кружилась. Шальман встал на ноги и, прикрывая глаза ладонью, чтобы больше не видеть потолка, вышел на крыльцо и опустился на ступеньку, потирая ушибленную щеку. Страх, который он испытал раньше, когда разговаривал с беременной женщиной, вернулся и стал еще сильнее, хотя сам он не мог объяснить себе, чего боится. Еще одна загадка.
Шальман постарался подавить тревогу и желание поскорее вернуться в приютный дом. Здесь он чувствовал себя совершенно беззащитным. Кто же такой тот, кого он ищет? Неужели этот таинственный Ахмад? Или это ангел смерти играет с ним в свою игру?
Боль в распухшей щеке постепенно затихала. Шальман заставил себя подняться со ступеньки и снова пошел по улице. След плясал и вился перед ним, маня к следующей встрече.
После часа ночи шить стало невмоготу. В голове у нее путались тревожные мысли, а пальцы стали неуклюжими, и вместо того, чтобы починить блузку, она проделала в ней новую дыру. Немногие полуночники, проходившие под ее окном, были либо пьяны, либо искали место, где можно справить нужду, и только усиливали ее беспокойство.
Записка Майкла лежала на столе, сильно помятая оттого, что в досаде она сжала ее в кулаке. Фразы в ней были холодными и официальными, совсем не в духе Майкла. На всю записку ни одного ласкового слова. Может, он что-то скрывает от нее? Она вспомнила их разговор о Джозефе Шале. Неужели у них с Майклом что-то произошло? Ах, как она ненавидела эти скупые слова на бумаге! Разве может она узнать правду, если его нет рядом?
Оставался только один способ успокоиться: самой отправиться в приютный дом. Муж, наверное, отругает ее за то, что она так поздно ходит одна, но можно объяснить: мол, она слишком волновалась за него, чтобы уснуть. Она накинула плащ, открыла дверь и быстро пошла по улицам, где время от времени ей навстречу попадались такие же неприкаянные души, мечтающие отыскать в ночи хоть какое-то облегчение.
