Женщины шли по дорожке дальше. Анна ворковала над маленьким Тоби, который проснулся и начал ворочаться в коляске. Было не совсем ясно, что девушка смогла понять из случившегося в тот день. «Я помню только, как прятала этот твой мешок, — сказала она тогда Голему, — а в следующую секунду ты уже велишь мне бежать». Хава постаралась отделаться короткими расплывчатыми ответами на ее вопросы. Ей не хотелось рассказывать Анне о том, какой беспомощной и бесчувственной та была. Она бы только испугалась, а Голему тяжело было пропускать через себя чужой ужас.
«По крайней мере, от того страшного старика мы избавились», — заметила Анна, и Хава согласилась: «Да, его больше нет». Хотя, конечно же, это не было полной правдой. Пусть и заключенный в кувшин, он все еще оставался ее хозяином, и связь между ними никуда не делась. В моменты полной тишины, когда весь город спал или когда она в одиночестве бродила по парку, Хава еще слышала Шальмана: бесконечный и тонкий гневный вопль, звучащий на самом краю сознания. Сначала он сводил ее с ума, но постепенно она привыкла и стала считать его платой за свое спасение.
Женщины прошли по изогнутому, словно лук, железному мосту и спустились в дикую часть парка. Листья шуршали у них под ногами. Лучи последнего летнего солнца освещали землю, уже начавшую холодеть и засыпать. По спине у Голема пробежала дрожь. Она знала, что зима будет долгой и трудной, так же как знал это парк.
Здесь встречалось куда больше влюбленных парочек, чем в окрестностях проезжей дороги, потому что было куда больше возможностей уединиться. Некоторые явились сюда не только ради невинного флирта, и она неизменно чувствовала их присутствие в густом лесу, за крутыми поворотами тропинки, за поросшими мхом валунами и каменными мостами, — предающиеся незаконной любви пары, одни осторожные и пугливые, другие дерзкие и вызывающие, нежные и грубые, веселые и близкие к отчаянию. Их желание, словно горячий пар, поднималось над разбросанными тут и там купами деревьев.
— А от него что-нибудь слышно? — спросила Анна.
— Что? — вздрогнула Хава. — А, да, он прислал телеграмму из Марселя, а на прошлой неделе — из Бейрута. Сообщает, что доехал. Больше ничего.
— С ним все будет в порядке.
Хава кивнула. Легкомысленная уверенность Анны не передалась ей. Она лучше знала, что ему предстоит.
— А когда он вернется, — не унималась Анна, — как у вас с ним будет?
Хава невольно улыбнулась. Большинство знакомых постеснялись бы задавать такой вопрос дважды вдове, но только не Анна.
— Он же тебе вроде не нравится.
— Мне — нет, а вот тебе нравится. Надо же с этим что-то делать.
— Не так все просто.
— Просто никогда не бывает, — закатила глаза Анна.
Верно, но до какой степени? Она только однажды видела Джинна до его отъезда в Марсель, и сначала эта встреча напоминала их первые свидания: осторожными кругами они ходили вокруг друг друга, не зная, что сказать. Гуляя, они достигли доков на Гудзоне, где в свете электрических фонарей рабочие грузили и разгружали пароходы. «Ты что-нибудь помнишь?» — спросил наконец Джинн, и она ответила: «Все помню». Едва взглянув на его лицо, она поняла, что милосерднее было бы солгать, притвориться, будто не помнит, как он пытался уничтожить ее, но этим путем она уже ходила с Майклом и поклялась себе, что больше никогда на него не вернется. «А если бы я не помнила, ты бы мне рассказал?» Он помолчал, наблюдая за грузчиками, а потом ответил: «Не знаю». Что ж, по крайней мере честно.
А потом постепенно, как будто рывками, они снова начали разговаривать. Он рассказал ей о Салехе, его поврежденном сознании и чудесном исцелении в руках Шальмана. «Ты хорошо его знал?» — спросила женщина, и Джинн с сожалением ответил: «Нет, совсем мало».
«Если бы я не ударила его, возможно…»
«Нет, конец все равно был бы такой же».
«Откуда ты знаешь?»
«Хава, прекрати. Смерть Салеха — не твоя вина».
Да, только правда ли это? Она ведь, несомненно, хотела убить мороженщика и бросилась на него с пьянящей радостью и самозабвением. Насколько легче было бы простить себе все и свалить вину на Шальмана — если бы только не память об этой радости. А Майкл? Когда она стояла у его могилы, ее горе было глубоким и искренним, но как примирить его с удовольствием, которое она испытала, узнав, что хозяин убил ее мужа? Ничего не поделаешь: она никогда не сможет отказаться от той, кем стала тогда, не сможет забыть удивительного ощущения, что просто спала с тех пор, как умер Ротфельд, а теперь наконец проснулась и стала собой.
Они ушли от причалов и отправились в Маленькую Сирию, и там он завел ее в ничем не примечательный многоквартирный дом, где был удивительный потолок, сделанный из жести. Он показал ей все свои любимые места, все открытия, которые сделал в детстве, и долину, где стоял его дворец. И тогда она почувствовала его смятение и трепет при одной только мысли о возвращении домой. Немного позже он осторожно и даже робко сказал: «Если джинны еще живут там, они могут знать, как освободить меня».
