Голем и джинн полностью

Она стояла молча и пыталась осмыслить это, а потом совсем тихо шепнула: «Я была бы очень рада, если это так».

Ладонью он погладил ее по руке и позвал по имени, а она уткнулась лицом в его теплое плечо и почувствовала его губы у себя на лбу. «Я ведь не прощаюсь, — сказал он. — Что бы ни случилось, я вернусь, обещаю». Слышать это было приятно, но ведь он ее возненавидит, если вернется к ней только потому, что обещал. А кроме того, едва он освободится, жизнь в Нью-Йорке, скорее всего, покажется ему чем-то вроде ночного кошмара, после которого человек просыпается со вздохом облегчения.

Ветерок в парке усиливался, но сентябрьское солнце все еще ярко светило, превращая верхушки деревьев в пламя. С Террасы Вифезда до них по воде доносились обрывки разговоров, и, казалось, где-то поблизости на непонятном языке беседуют духи. Тоби засыпал, сложив поверх одеяльца похожие на раковины ладошки. Он чуть хмурился во сне и морщил румяные губки, — наверное, ему снилась материнская грудь.

Женщины свернули на восточную подъездную дорогу. Анна непрерывно болтала, делясь сплетнями о своих работодателях и теми секретами, которые можно вызнать, копаясь в чужом белье. Но постепенно ее жизнерадостность шла на убыль, и Голему было очевидно желание девушки оказаться в другой, более безопасной компании.

— Ну, нам, наверное, пора домой, — наконец сказала Анна. — Один малыш скоро захочет поужинать.

— Рада была повидаться с тобой, Анна.

— И я рада. И кстати, я ведь серьезно насчет Ахмада. Тебе надо хотя бы попытаться стать счастливой.

Толкая перед собой коляску, девушка пошла к выходу, и ветер принялся трепать ее тонкий плащ.

Джинн шел по пустыне.

Целый день он шагал и нес в руке свой саквояж. Иногда кто-то из обитателей здешних мест — гуль или бесенок — замечал его, радовался, обнаружив одинокого, так далеко забредшего человека, но потом подбирался поближе, понимал, кто перед ним, и в страхе и смятении спешил убраться прочь. Другого Джинн и не ожидал, но все равно было неприятно.

В целом пустыня мало изменилась с тех пор, когда он видел ее в последний раз. Те же зазубренные горные пики и долины, по которым он когда-то странствовал, те же пещеры, утесы и тайники. Но стоило вглядеться попристальнее, и становилось ясно, что пейзаж стал другим. Как будто тысячелетие ветров, солнечного жара и смены времен года иссушили и разгладили поверхность, засыпали русла ручьев, разрушили склоны холмов, превратили огромные валуны в горы гальки. Он невольно подумал о том, что оставшийся в Нью-Йорке жестяной потолок — больше не карта, а слепок с древнего пейзажа, исторический артефакт.

Уже темнело, когда он добрался до поселения джиннов, бывшего когда-то и его домом. Он замедлил шаг, надеясь, что его заметят, а на границе и вовсе остановился. Вскоре показались они: отряд примерно из десятка джиннов, летящий в его сторону.

Первым, что он почувствовал, было огромное облегчение: они по-прежнему существовали. По крайней мере, это не изменилось.

Они замерли прямо перед ним, и он увидел, что это были одни старейшины, хотя ни одного из них он не узнал. Предводитель, старая джинния, обратилась к нему на языке, которого он уже не надеялся когда-нибудь услышать:

Что ты такое?

— Джинн, — ответил он, — из вашего племени. Я назвал бы вам свое имя, если бы мог.

Ты из нашего племени? Как это возможно?

— Вот уже тысячу лет я заключен в этом облике колдуном по имени ибн Малик.

Он поднял руку, задрал рукав и продемонстрировал железный браслет. Ближайшие к нему джинны испуганно шарахнулись в сторону.

Это невероятно! Как ты можешь носить это и не испытывать боли?

— Это часть заклятия. Прошу вас, скажите, вы можете меня освободить? Вы обрели это знание за прошедшую тысячу лет?

Они сбились в кучку, совещаясь, и их голоса напоминали шум ветра. Джинн закрыл глаза, жадно впитывая его.

Нет, такого знания мы не обрели.

Он молча кивнул, потому что заранее знал ответ.

Но не мог бы ты сказать нам: этот колдун, он еще жив? Еще может ловить нас и связывать заклятием? Надо ли нам опасаться его?

— Он жив, но опасаться его не надо. — Джинн открыл саквояж и достал кувшин. — Он внутри, пленен, как раньше был пленен я. Но мы с ним все еще связаны. Если кто-то выпустит его, пока я жив, он вернется и будет рождаться снова и снова.

А после твоей смерти?

— Тогда его можно освободить, и его душа отправится туда, где ей место.

Еще одно короткое совещание, и старая джинния обернулась к нему:

Некоторые предлагают убить тебя и уничтожить колдуна. Ты ведь и так уже искалечен. Не будет ли это актом милосердия?

Этого он тоже ожидал: