Не знаю, читал ли покойный отец нееловскую пропаганду. Из сшитой нитками тетрадки под названием "Досуг московского кадета", словно отжеванный чуингам, тянулась липучая скукота. Вычитал и про себя: "Безликие, бесцветные и чем старше, тем резче опустошенные бегут от всего, даже от церкви, скучно и лениво смотрят, когда на заре и при звуке труб и пении "Коль славен" поднимается русский флаг, избегают всякой беседы с кем бы то ни было, иногда только, понукаемые, вяло и тоскливо играют на спортивной поляне. Но при разговоре о деньгах глаза оживают... Они же маленькие "ничто". Не французы и не русские".
Пожалуй, верно. Полнейшей дурой в пансионате на шанхайской Бабблингвелл-роуд выглядела Анна Власьевна, которая, цепляя на ходу парты широченными бедрами, заставляла писать под диктовку явную чушь: "Стоит милый у ворот, широко разинув рот, а народ не разберет, где ворота, а где рот..." Поди переведи такое на английский или французский, на котором все и говорили вокруг. Впрочем, иногда переводили. Песня "Разлука ты, разлука" начиналась по-французски со слова "сепарасьон"... Предмет Анны Власьевны назвался "родная речь".
Но выражение "маленькие ничто" покоробило. Не сделался я таким. Отец с мамой не позволили, хотя деньги им приходилось пересчитывать частенько, а на заре и после захода солнца "Коль славен" они не пели и неизвестного мне цвета флаг, который "наш", не поднимали и не опускали. Шемякины, российские Шемякины, - и без песни и флага, предписанных начальством, не ничто.
Кажется, я заводился.
На тук-туке, наемной трехколеске, я съездил на Силом-роуд, где знакомый ювелир выправил на дюжину черных жемчужин сертификат качества. Предлагал и выкупить, прибыль составила бы тысячу с лишним процентов... Я попросил по дружбе изготовить на них чек, заверенный печатью, - для всех таможен, которые мне предстояло пересекать в будущем. И купил для Колюни золотой медальончик с Богоматерью, чтобы освятить в Москве.
Квартиросъемщик явился с женой, милая пара вкусно и душевно угостила меня в переулке На-На в немецком пивном ресторане "Гейдельберг". Я не стал торопиться с обсуждением вопроса о продаже квартиры. Стоило ли тревожить их? Да и Ари тут же потеряла бы работу... Угощали меня, наверное, на радостях, что я не поднимал арендную плату.
После ужина я перебрался в джаз-бар "Коричневый сахар" возле парка Лумпини, откуда позвонил в ночлежку "Кингс" и попросил прислать свой портфель, в котором лежали куртка, кашемировое полупальто и кепка для Москвы. Весь мой багаж. К нему теперь добавились пять отцовских журнальчиков. Билет на московский рейс "Аэрофлота" я подтвердили по телефону ещё из своей квартиры.
До выезда в Донмыонг я туповато пропьянствовал в компании лоснящейся мулатки. Даже сыграл на бамбуковом полене в составе джазистов-любителей. Норовя попадать в ритм, наклонял продолговатую полость, в которой перекатывались песок и галька, то в одну, то в другую сторону. Мулатка восхищенно сравнила меня с Ринго Старром. Та же задушевность. И потрясающее туше.
Часа три с лишним я чувствовал себя вполне хемингуево. В особенности когда по телевизору, привинченному над стойкой, показали репортаж с солдатами и танками в Чечне и мулатка спросила, не страшно ли возвращаться в такой ужас. Про отъезд в Россию я сообщил ей заранее, чтобы потом не катила, как говорится, бочку из-за потери какого другого клиента.
Конечно, такому герою, как я, ничуть не было страшно. Видали мы войны и покруче! Я авторитетно объяснил мулатке, что все, кому не лень, рады распускать слухи о чеченской войне, которая меня-то лично ни с какого боку не касается.
И, как всегда случалось, накаркал.
Глава четвертая
Обретение идеалов
1
На Алексеевских информационных курсах классы "Форсированное дознание" и "Ломка воли" вел Боб Шпиган, частный детектив международного класса, энергичный весельчак, полное имя которого было Борис де-Шпиганович. Приставку "де" перед фамилией изобрели его родители - иначе никому в Европе вовек не распознать бы в них российских дворян. Факт такого заимствования наложил неизгладимый отпечаток на манеру мышления Боба. Выводы на уроках своего мастерства - уникального и, я бы сказал, пронизанного искусством импровизации - Шпиган оформлял бессовестно присвоенными афоризмами. В области общих рассуждений он, в сущности, предпочитал плагиаты и не скрывал этого.
