Меня выставляли на убой, потому что, вне сомнения, я остался, по неизвестной мне причине, последней, политической надеждой Ефима Шлайна.
Я за кончик потащил на себя зонт, пропустил его под мышкой, и женщина Зорро, дернувшись за ручкой, упала, как говорится, в мои объятия. Приподняв мартышку, чтобы прикрыть ею свою голову от семиэтажки, я прислонился спиной к "Опелю". И вовремя.
Выламываясь под крутого, Курпатов выскочил из сарая и открыл огонь по-македонски, с двух рук, истребив несколько фар и ветровых стекол. Бил не прицельно. Осколки разлетелись во все стороны... Подошвы у него скользили, он не рассчитал, что, выпустив из-под резиновой занавески теплый воздух, окажется на морозце в клубах пара, к тому же не адаптировавшись к темноте после освещенного сарая. Приказ вмешаться ему отправил по связи просто дурак.
Идиота Курпатова я успокил из "Глока", тремя выстрелами срезав полчерепа.
Жуткая боль обожгла щеку. Мартышка рвала её зубами до кости и пальцами одной руки, выскользнувшей из захвата, подбиралась, сминая мой нос, к глазным яблокам. Я уже упирался "Глоком" в крестец женщины Зорро, когда её гладко причесанная головка, с которой свалилась шляпа, лопнула, будто передутый воздушный шарик. Красно-серого цвета. Во всяком случае, такого цвета оказались ошметки её мозга на боковом стекле "Опеля". Машинально, уже распластавшись на грязном льду между трупом и автомобилем, я стер с подбородка нечто липучее, отдававшее цинковым запахом. Наверное, все те же ошметки.
Дурак прикончил и мадам Зорро. Вместо меня. Вот уж, действительно, театр абсурда...
Боб Шпиган, незабвенный мэтр, любил Ионеско. И выставил на конкурсе постеров для буфетной Алексеевских курсов изречение классика драматургии, гласившее, что люди любят убийц, а жертвам сочувствуют только из признательности за предоставленную возможность их грохнуть...
Жизнь учила понимать творчество великого румына. Дурак со снайперкой располагал меня к себе все больше. Я жаждал воздать ему почести.
Просунувшись между машинами к проезду, я присел на корточки, чтобы определиться с путями отхода, и увидел, как по автомобильным крышам и бортам побежали отражения проблесковых сполохов милицейской мигалки. На стоянку въезжал зеленый УАЗ, высвечиваемый прожектором над воротами. Я услышал хлопки дверей и срывающийся торопливый голос, которым говорил старший наряда, прижимая рот к черному полену рации:
- Где? Вторая линия, темный "Опель"? Что? Да, возьмем... Да, возьмем. Сделаем!
Убивать, значит, не собирались. Хотели, скажем так, провести переговоры. И повесить на меня убийство. После чего, пока суд да дело пока российские суд и дело, - тормознуть на год-полтора в СИЗО... Если бы расчеты снайпера не были именно таковы, он не ухлопал бы женщину Зорро. Он стрелял именно в Зорро, попал в неё преднамеренно, а не случайно, не потому, что я ею прикрывался...
Однако лучше порасспросить об этом самого снайпера, когда я до него доберусь. А я решил добраться. Иначе охота на меня затянется навечно.
По моим прикидкам, снайпер на семиэтажке сейчас, отложив винтовку, приникал к биноклю ночного видения - прочесывал темные углы стоянки. Затем по рации выведет опергруппу на захват, обозначив подходы с нескольких сторон. Третий, мол, искомый, ещё живой, с полными штанишками ждет встречи там-то и там-то.
Власти, если это власти, сами вынуждали меня нарушить суверенитет Японии, в общем ничего плохого моей персоне не сделавшей.
Я перекатился через следующий проезд в тень джипа "Чероки", прополз, обдирая пуговицы у пальто, за мусорный контейнер. Выждал и повторил маневр в сторону осевшей на спущенных шинах "Волги".
О, Господи! Оказывается, я волок за собой зонтик Зорро. Но отшвыривать передумал. Он мог сгодиться в ближайшем будущем.
На освещенной, обмотанной поверху колючкой стене, от которой меня отделяла теперь только "Вольво", я попадал в зону видимости минуты на полторы. В таких случаях устраивается дымовая завеса. Материала на неё хватало.
Я насадил на безотказный, как кирпич, "Глок" глушилку и одним выстрелом запалил бензобак "Вольво". На высоте полутора метров пламя превращалось в вонючий густой дым, застилавший стоянку.
Я прыгнул на забор с трухлявой крыши автобусика "ЛАЗ". А когда, поднырнув под колючую проволоку, упал на японскую территорию, то уже истекал кровью в полном смысле этого выражения. Она лилась из щеки, прокушенной мартышкой, и правой щиколотки, ободранной рваной жестью, провалившейся под толчковой ногой.
- Как вы посмели сюда перелезть? - спросил пожилой господин в хорошей дубленке и шапочке типа жокейской, наставляя мне в плечо луч хромированного фонарика. Я бы светил в лицо, ослепляя. - Что вам угодно?
- Не политического убежища, - сказал я. - Спасаюсь от пожара. Разве не ясно? У меня машина взорвалась... Отогревал зажигалкой замок на бензобаке. Зажало пламенем у стены. Сгореть прикажете? Я и перепрыгнул. Сейчас уйду. Придержите собаку, я не вор...
Слюнявый ротвеллер возле мужичка поскуливал от вожделения.
- Вы ранены? - спросил японский пограничник.
