- Перенесите наблюдение на русских гольферов, - распорядился я. Выявите лидера и отфиксируйте. Это объект номер два. Я понимаю, что косить сразу двумя глазами и в разные стороны сложно, но по возможности держите по-прежнему в поле зрения объект номер один... Вы будете разговаривать с господином Ганнибалом?
Она молчала.
- Вы слышали мой вопрос, мадам?
- Я думаю...
- Хорошо, прекращайте думать. Я сообщу ему сам, что оставляю его мобильный аппарат при себе.
- Спасибо, господин капрал, - сказала кожаная дама. - В ожидании контакта.
В комнате я проверил в своем магнитофоне устройство включения записи на звук голоса, вставил его в резиновый футлярчик с присосками и заменил кассету на новую. Прокручивая старую, я услышал запись телефонного разговора со мной Цтибора Бервиды в Праге. Голос с того света. Вот и ещё один в этой жизни...
Печатной латиницей кожаная дама тщательно выписала нерусские имена:
1. Саид-Эмин Хабаев
2. Бекбулак Хасанов
3. Хаджи-Хизир Бисултанов
4. Макшерип Тумгоев
5. Петр Цакаев
6. Шепа Исмаилов
7. Ив Пиккель
8. Заира Тумгоева.
Один, определенно, француз. Дама - видимо, жена кого-то из кавказцев, обвешанная ювелирными изделиями, слишком полная или слишком тощая, разодетая из парижских бутиков и с высокой укладкой на затылке, нечто помпезное, вроде супруги члена политбюро, в стиле его служебного письменного стола... Я содрогнулся, представив леди в футболке с люрексом и клетчатых шортах поверх венозных икр над белыми носочками.
Я вытащил швейцарский карманный нож и, вырезав из ленты список, спрятал его в щель за подкладкой бумажника.
Слим позвонил из гостиничного холла:
- Я приехал, Базиль.
- Поднимись, Слим, ко мне.
В пончо из верблюжьей шерсти, скуфейке на затылке, сорочке без галстука, застегнутой наглухо, и оливковых штанах, наползавших на коричневые ботинки он представлял собой идеальный экземпляр, в котором я срочно нуждался.
- Садись, пожалуйста, Слим, - сказал я. - Хочешь что-нибудь попить?
Хитрец сообразил, что я заискиваю. Он сел на краешек кресла и безучастно уставился в угол, где выписанная зеленой масляной краской стрела указывала направление на Мекку, если постояльцу "Гостиницы на улице России" захочется сотворить намаз.
Я положил перед ним на столик магнитофон с присосками. Он понял, конечно, и сказал:
- Это харам. Я не одену.
- Только один раз, - сказал я.
- Смотри-ка, ты слышал про харам. Ты знаешь, что это?
- Запрет для мусульманина... Харам для тебя, не для меня. А заплачу я. Значит, для тебя это деньги, а не харам.
Он больше не смотрел на зеленую стрелу в углу. Покачал слегка головой и побулькал, глядя мне в глаза.
- Зачем это тебе?
- Это мужская игра, Слим, - сказал я серьезно. - Сугубо. Такая кончается смертью одного из партнеров. Ты будешь рисковать, когда оденешь эту штуку...
Он опять помолчал.
- Так как, Слим?
Теперь он должен был бы согласиться. Не сразу, но согласиться. Иначе выйдет, что он испугался. Мы все-таки оба отслужили в армии.
Я позвонил вниз и попросил принести чаю.
Слим думал. Думал и я о том, что если бы вера механически спасала человека, в спасении своей души не было бы его заслуги. Верующий ещё не святой, как и всякий солдат ещё не герой. Блаженство, говорил отец Афанасий Куги-Куги, потому и блаженство, что мы выбираем его добровольно. Навязанное не отличатся от адской муки...
Слим выбирал между блаженством, которое я навязывал, и муками, мусульманскими, конечно.
Я решил поддать соблазна и, вытащив из кармана пиджака банковскую пачку в десять тысяч долларов, надорвал облатку. Отсчитал пять бумажек по сто и положил на столик.
- Один день работы, Слим, - сказал я. - Всего один. Мужской работы. Для семьи.
Он обнажил коричневые беззубые десны, то есть улыбнулся, и сказал:
- Иктисаб.
Я что-то помнил про это слово из лекций, читанных нам в алжирских учебных лагерях, но как-то смутно. Из-за плохой памяти не хотелось проигрывать по мелочам. Стало досадно, и я спросил:
- Что это?
- Мирских благ приобретаем лишь столько, сколько нужно для себя и близких. Это называется "иктисаб". Пророк Мухаммед, да благославит его Аллах и приветствует, подавал пример. Добытое ремеслом и торговлей чище государственного жалованья с избытком...
Слим вступал со мной в сговор. Вот что это значило. Я сказал ему тихо:
- Эти деньги от меня, не от государства. От меня, Слим, клянусь своим Богом...
- Ну ладно, - сказал он. - Воздержание тоже грех...
Я вспомнил слышанное в Алжире и добавил:
- Таваккул?
Кажется, если я не ошибся, это означало отказ обеспечивать себя за счет милостыни от Аллаха. Зарабатывающий благочестивее...
Слим долго булькал и сказал:
- Смотри-ка, ты знаешь, что такое "таваккул"!
Встал и принялся стягивать через голову верблюжье пончо.
Я приклеил ему под сорочкой магнитофон и объяснил, какую кнопку вдавить, как бы почесавшись, чтобы запись шла только под звук голосов. Потом взял пятьсот долларов, протянул Слиму и попросил пересчитать банкноты.
"Раймон Вэйл" показывали девять с четырьмя минутами.
2
