И он заплакал. Рыдая, взывал к небу о милосердии.
— О господи, яви милость свою, яви милосердие тем, кто здесь собрался во имя твое, и хоть последний раз приди к нам и посмотри на печаль нашу! — И, обращаясь к алтарю, говорил: — Молитесь, нечестивые грешники. Молитесь, проклятые рабы господа, прогневавшие его! Умоляйте его, может, смилостивится.
И вся церковь загудела:
— Преотул чел маре, прости нас! Будь милосерден к нам! Вернись и спаси нас! Преотул чел маре, вернись и помилуй нас!
И снова заревел колокол. Громкие звуки, надрывно рыдая, вкатились в церковь и потрясли свод. И вдруг какой-то шум возник у алтаря. Белая фигура опустилась на пол. Белая вся — и лицо, и волосы, и длинная борода белая, как молоко. Остановилась перед народом и старческим голосом простонала:
— Не отдам вам сына моего единородного. Не дам вам больше на муки, ибо не умеете вы почитать его! Не дам, будь вы прокляты отныне и навеки.
Сказав это, белая фигура взвилась вверх и исчезла. А потом снова послышался голос Семеона:
— Господи, смилостивься над детьми твоими! Сними проклятие свое с нас! Верни нам сына твоего Иннокентия!
И снова заревел колокол. Снова надрывные, рыдающие звуки его потрясли своды церкви. Что-то загудело под потолком и застучало так, что даже куски штукатурки посыпались. И снова какая-то белая тень мелькнула перед глазами молящихся. Белая тень опустилась у царских врат, встала перед глазами толпы, ослепленной страхом, и тоненький женский голос произнес:
— Не дам вам сына моего, проклятые дети дьявола! Не пущу больше к вам! Да пожрет вас война, огонь, голод и холод! Будьте прокляты отныне и навеки!
Белая фигура поднялась с пола и взмыла вверх. Там, наверху, снова что-то заскрежетало. Страшно взревел колокол. Рокот прокатился над потолком церкви, посыпались куски штукатурки, и опять, стоя на коленях, рыдал Семеон.
— О-о господи! Каемся, каемся! Просим милосердия к нам. Возьми назад свои страшные проклятия! Верни нам сына своего! Верни преотул чел маре!
Снова взорвались рыдания в церкви и понеслись тоскливыми перекатами по коридорам в верхние пещеры. Опять страшно взревел колокол, и громкие его удары потрясли своды церкви, и страшно загудело над потолком. Белая тень мелькнула перед царскими вратами, свалила престол в алтаре, погасила свечи — упали запрестольный крест и евангелие.
Высокая белая фигура стала перед немой от ужаса толпой и воздела вверх руки.
— Кайтесь, и я прощу вас. Кайтесь, неверные собаки, кайтесь, порождения дьявола, ибо я пришел огласить страшный приговор моего отца, господа бога. Погибнете вы, если не обратите сердца ваши ко мне и не уничтожите неверия и сомнения в себе, если не изгоните вы от себя всех нечестивцев, рождающих неверие, сеющих сомнения. Если вы не приведете к апостолам моим каждого, кто хоть слово произнесет против имени божьего, вам не будет больше возврата, и погибнете вы. Вечный огонь станет сжигать вас, и мое проклятие будет тяготеть над вами от ныне и навеки! Аминь!
Белая тень Иннокентия взвилась над землей. И он крикнул:
— Кайтесь!
Вся церковь, вся многочисленная толпа верующих в один голос, рыдая, вскрикнула:
— Каемся! Вернись к нам! Преотул чел маре! Вернись к нам! Вернись, спаситель душ наших! Мы верим тебе. Клянемся тебе и благословляем тебя!
И снова ударил колокол. Снова рыдания потрясли своды церкви и дальние звуки застонали над потолком. А на том месте, где стоял престол, поднялся столб огня и осветил на мгновение фигуру Иннокентия, который стоял весь в белом с мечом в одной руке и с крестом в другой.
— Этим снесу головы неверным, — показал он на меч, — а этим благословлю каждого, кто чтит имя мое, — поднимая крест, промолвил Иннокентий.
— Каемся, каемся, каемся! Милосердие яви, преотул чел маре!
Иннокентий отступил от того места, где стоял, сошел со ступенек и благословил толпу.
— Идите и не грешите. Я остаюсь с вами. Идите, копайте силоамскую купель, где буду крестить вас, чтобы очистить от грехов. — И он показал рукой на дверь.
Толпа двинулась из церкви. Иннокентий стоял с поднятым мечом, словно хотел в самом деле догнать людей и снести им головы. И только когда исчез последний верующий, он далеко отбросил от себя деревянный меч и устало прислонился к царским вратам. Его бледное лицо покрылось потом, он чуть слышно сказал Семеону:
— Немедленно поставь все на место, как было. Чтобы никто не увидел яму под алтарем. Вымети пепел и закрой над алтарем люк. Да не забудь веревку убрать, чтобы не поняли, как спускался.
Выпив воды, Иннокентий облегченно вздохнул.
— Ну, теперь укрепите то, что я сделал вам.
Еще раз распорядившись убрать веревку и закрыть люк тайного хода, откуда спускались он, Хима и Семен Бостанику — «бог отец» и «матерь божья», — Иннокентий ушел в свои покои, чтобы выпить за восстановление авторитета церкви, мастерски поддержанного инсценировкой явления бога.
Авторитет он укрепил. Бунт утих. Вновь обретшая веру толпа жестоко, немилосердно уничтожала каждого, кто осмеливался сеять неверие или высказывать непочтение к Иннокентию.
