— Ладно, греби в душ. А я тут посторожу некрологи. Если начнут спрыгивать, буду кричать. Кстати, как ты насчет того, чтобы опрокинуть на ночь по стаканчику «Маргариты»?[385]
— Признаться, я ждал этого вопроса.
В полдень мы уже ехали к собору Святой Вивианы — Центральный район Лос-Анджелеса, Скид-Роу[386]… Мы двигались на восток, минуя большие трассы.
— Смотрел «Если бы у меня был миллион»? — спросил Крамли. — Помнишь, там Уильям Филдс[387] накупил себе старых «Фордов» и таранит на них дорожное хамье? Я тоже не люблю большие магистрали. Ездить невозможно — так и хочется вломиться кому-нибудь в зад… Ты меня слушаешь?
— Надо же, Раттиган… — сказал я. — Я думал, что хорошо ее знаю…
— Как бы не так, — краем губ усмехнулся Крамли. — Хрена ты кого знаешь. Великий американский роман он собрался писать… Научись сперва отличать дерьмо от шоколадки. Все герои на одно лицо — прекрасные принцы и скромные пастушки. — Он махнул рукой. — Тебя спасает лишь то, что другие писатели и того хуже — только поэтому вся твоя приторная хрень сходит тебе с рук. А дерьмо — что? Дерьмо пусть месят реалисты…
Я молчал.
— Знаешь, в чем твоя проблема? — Крамли спохватился и сбавил тон. — Ты любишь людей, которые этого недостойны.
— Ты имеешь в виду себя, Хрум-хрумли?
Он покосился на меня с некоторой опаской.
— Да я-то еще ладно, — сказал он. — Слегка потертый, но пробу еще пока есть где ставить… Стоп! — Крамли ударил по тормозам. — Круглый свод — там поп живет!
Я выглянул в окно и увидел собор Святой Вивианы на Скид-роу. Здесь было так тихо, что казалось, здешние обитатели вымерли, а у тех, кто остался, жизнь протекает, словно в замедленном кино.
— Вот где селиться-то надо было… — сказал я. — Ты пойдешь внутрь?
— Черта с два! Меня отлучили от церкви еще в возрасте двенадцати лет — за связи с порочными женщинами.
— Снова причащаться не собираешься?
— Разве что когда умру… Выпрыгивай, неудачник. Приехали. От Царицы Калифии прямиком к Царице Ангелов.
Я вышел из машины.
— Прочти за меня «Аве, Мария», — сказал Крамли.
В храме после полудня был мертвый час. Только одна прихожанка, желающая покаяться, ждала возле исповедальни. Вышел священник и кивком пригласил ее пройти в кабинку.
По его лицу я сразу понял, что мы пришли по адресу.
Как только женщина ушла, я незаметно нырнул на ее место.
В окошке за решеткой зашевелилась тень.
— Слушаю, сын мой.
— Простите, святой отец, — выпалил я. — Калифия…
В ту же секунду я услышал ругательство, и дверца исповедальни со стороны священника со стуком распахнулась. У святого отца был такой вид, как будто словом «Калифия» я нанес ему пулевое ранение.
В окошке сидело ожившее дежавю Раттиган. У меня было полное ощущение, что передо мной скелет Констанции, на который каким-то неведомым образом надели другую плоть. В результате этих преобразований коричневый загар превратился в мертвенно-бледную немощь священника эпохи Ренессанса, а губы, открытые наслаждениям и изысканным блюдам, были заменены на уста, никогда ничего не жаждавшие, кроме молитвы о спасении. Он был похож на Савонаролу[388], который умоляет безмолвствующего Господа простить ему неистовые речи — и при этом у него из глаз, откуда-то из глубины черепа, дерзко выглядывал призрак Констанции.
После некоторых внутренних терзаний отец Раттиган счел меня достаточно безопасным, несмотря на оброненное мной слово, и, кивнув в сторону ризницы, завел меня туда и закрыл дверь.
— Вы ее друг?
— Нет, сэр.
— Прекрасно! — Он слегка помедлил и продолжал: — Садитесь. У вас есть пять минут. Меня ждет кардинал.
— Тогда вам лучше идти.
— Пять минут… — сказала Констанция, скрытая под маской своего генетического двойника. — Слушаю вас.
— Недавно я был у…
— Калифии… — В голосе священника послышалось плохо скрываемое раздражение. — Царица! Отправляет ко мне людей, которым сама помочь не может. При этом у нее своя вера, а у меня — своя…
— Констанция опять пропала, святой отец.
— Опять?
— Так сказала Царица… гм… Калифия.
Я достал Книгу мертвых и дал отцу Раттигану полистать.
— Где вы ее взяли?
— У Констанции. Она сказала, что ей кто-то ее прислал. То ли чтобы напугать, то ли чтобы убить, то ли бог весть для чего еще. Во всяком случае, только она знает, насколько это реальная угроза.
— Думаете, она может прятаться просто всем назло? — Он на некоторое время задумался. — Не знаю, что и сказать… У меня лично двоякое ощущение. Ведь когда-то нашлись люди, которые сожгли Савонаролу, а теперь находятся те, которые ему поклоняются… Наверное, один из самых странных парадоксов — это когда грешник и святой — одно и то же лицо.
— Между ними много общего, святой отец, — позволил себе вставить реплику я. — Многие грешники становятся потом святыми, не так ли?
— Вам что-нибудь известно о Флоренции времен 1492 года, когда Савонарола заставил Боттичелли сжечь свои картины?
— Нынешний век интересует меня больше, сэр… э-э-э… святой отец. Савонарола жил раньше, а Констанция — сейчас.
