— Чувствуете этот запах? — спросила Бетти Келли. — Он до сих пор остался. Я сказала кардиналу, что надо сломать эту исповедальню, а потом сжечь.
Я еще раз принюхался и уловил легкие оттенки гари и огней Святого Эльма.
Крамли закрыл двери.
— Не поможет, — сказала Бетти Келли. — Она все равно еще здесь… Бедная, бедная его душа! Есть же поговорка — «устал до смерти», а он и правда — так сильно устал, что взял и умер. Два гроба рядом, Господи, спаси. Совсем я вас вымотала. Вид у вас прямо как у отца Раттигана…
— Не надо, пожалуйста, так говорить, — упавшим голосом попросил я.
— Ладно, не буду, — сказала она.
После этого Крамли заботливо, как инвалида, повел меня к выходу.
Я не мог ни спать, ни бодрствовать, ни писать, ни вообще — думать. В конце концов, от всей этой мешанины у меня вскипели мозги, и уже глубокой ночью я решил еще раз позвонить в Святую Вивиану.
Когда Бетти Келли все-таки подняла трубку, голос у нее был такой, как будто она только что вернулась из камеры пыток.
— Не могу… говорить!
— Одну минуту! — взмолился я. — Скажите, вы помните все, что она выкрикивала в исповедальне? Может быть, было еще что-нибудь… важное, существенное? Или странное?
— Да ничего такого… — сказала Бетти Келли. — Слова как слова. Хотя нет, погодите… Она еще все время повторяла: ты должен простить нас всех! Всех-всех! При этом в исповедальне никого, кроме нее, не было. А она говорила — всех нас. Вы слушаете?
— Слушаю, — очнулся я.
— Вам еще что-нибудь нужно?
— Пока нет.
И я повесил трубку.
— Всех нас… — прошептал я. — Простить всех нас!
Я позвонил Крамли.
— Можешь ничего не говорить… — проявил интуицию он. — Уснуть не получилось. Поэтому ты хочешь через час встретиться у Раттиган. Чтобы обыскать дом. Так?
— Ну да, небольшой дружеский налет…
— Налет, говоришь… И что, у тебя есть какая-то конкретная идея? Или просто шило в заднице?
— Просто здравый смысл.
— Засунь-ка его себе знаешь куда? — сказал Крамли и отключился.
— Кажется, с вами не хотят говорить? — обратился я к собственному отражению в зеркале.
— Это с тобой не хотят говорить, — ответило зеркало.
Зазвонил телефон. Я осторожно снял трубку — как будто она была из раскаленного металла.
— Это ты, Марсианин? — спросил голос на том конце провода.
— Генри! — заорал я.
— Да, это я, — сказал голос, — твой маленький цветной брат. Конечно, не такой зеленый, как ты, — и не из летающей тарелки. Извини, тупая шутка.
— И нисколечки… не тупая! — дрогнувшим голосом произнес я.
— Э, э! — осадил меня Генри. — Если ты там будешь распускать нюни, я отключаюсь.
— Не буду, — шмыгнул носом я. — Боже мой, Генри, как же я рад слышать твой голос!
— И много еще у тебя в закромах этих кисломолочных любезностей? Может быть, мне тоже сказать тебе что-нибудь учтивое? Я могу.
— Не надо, Генри. Я и так по уши в дерьме. Мэгги уехала на восток. Конечно, я здесь не один, а с Крамли, но…
— Можешь не продолжать, я понял. Срочно требуется слепой поводырь, который поможет тебе выбраться из кучи дерьма. Подожди минутку, сейчас достану платок… — Он шумно высморкался. — Ну, и когда тебе потребуется мой всевидящий нос?
— Вчера.
— Какая удача. А я как раз тут, неподалеку. В Голливуде, гужуюсь со всякой чернотой.
— Знаешь Китайский театр Граумана?
— Еще бы.
— Через сколько ты смог бы там быть?
— А через сколько тебе надо — тогда и буду. Встречаемся у Билла Робинсона[443] в ботинках для степа. Что — пойдем на кладбище?
— Типа того.
Я позвонил Крамли и сообщил о своих перемещениях. Сказал, что до Раттиган доеду чуть позже, но зато притащу с собой Генри.
— Слепой в поводырях у слепого, так-так, — сказал Крамли.
Он стоял точно там, где и обещал: в оттисках «неподражаемых» танцевальных туфель Билли Робинсона, когда-то сошедшего с негритянской галерки в центр парадной площади, чтобы тысячи белых проходили мимо и кланялись.
Стоял прямо и неподвижно — и только ноги в отпечатках Робинсона слегка притоптывали — как бы сами собой. Глаза прикрыты, рот — тоже, чтобы где-то там, внутри, наслаждаться картинами воображения.
Я встал прямо перед ним и сделал короткий выдох.
Рот Генри ожил.
— Ага! Риглис-гам — двойная мята — с нею жизнь вдвойне богата! Кто не верит — выйди вон! — Он со смехом взял меня за локти. — Да ты неплохо выглядишь, брат! Это я тебе не глядя говорю. А голос у тебя всегда был как у чуваков, которые на экране.
— Сказывается привычка нырять в кино с головой…
— Ну, дай же я тебя помну, братишка. Ага, чую, без пива тут не обошлось…
— Ты выглядишь просто шикарно, Генри.
— Мне самому всегда было интересно — как я выгляжу…
— Примерно так же, как Билл Робинсон бил степ.
— Кстати, я правильно попал в его туфли? Только не говори «нет»!
— Абсолютно точное попадание. Спасибо, что пришел, Генри.
— А как не прийти? Уже лет сто носа на кладбище не совал. Могилки уже по ночам снятся. А что здесь за кладбище, брат?
Я оглянулся на псевдовосточный фасад театра Граумана.
