— Кладбище призраков. Я сам их так назвал, когда мне было лет шесть. Был в кино, прокрался за экран — и увидел всех этих черно-белых тварей изнутри. Представляешь, перед тобой огромный Фантом[444], который играет на органе, а потом сбрасывает маску и вырастает еще больше, во весь экран, и хочет убить тебя взглядом… И все это двигается прямо у тебя перед глазами — серое, полуразмытое… И ты знаешь, что эти актеры давно умерли… Что они — настоящие призраки. И они прямо рядом с тобой…
— И ты рассказал об этом своим предкам?
— Обижаешь.
— Благоразумный мальчик… Чем-то таким восточным потянуло. Мы уже у Граумана? Сразу чувствуется. Не какая-нибудь тебе дешевая забегаловка.
— Сюда. Давай подержу дверь.
— Э, да тут темнотища. Фонарик взял? Надо всегда ходить и размахивать фонариком, чтобы все думали, что ты крутой.
— Вот фонарь, Генри.
— Говоришь, призраки?
— Тридцать лет по четыре сеанса в день.
— Не надо придерживать меня за локоть. Я так чувствую себя беспомощным. А если упаду, лучше сразу пристрели!
И он пошел сам, почти не касаясь кресел, по направлению к оркестровой яме и дальше — туда, где шумел бескрайний черный океан.
— Здесь что — еще темнее? Дай-ка включу фонарик.
Он нажал на кнопку.
— Ну вот, — улыбнулся он. — Так-то лучше.
В цокольном этаже совсем не было освещения. И по всему коридору — комнаты, комнаты, комнаты… Все увешанные зеркалами, в которых множились и дробились блики. И пустота — целое море безжизненной пустоты…
Мы вошли в первую, самую большую. Генри встал посередине и пустил луч фонаря по кругу, как будто это был луч маяка.
— Да тут и правда их полно…
Луч захлебнулся и потонул в океанских глубинах.
— И они здесь другие — чем наверху. Словно еще призрачнее. Меня всегда смущали зеркала и то, что принято называть отражением. Как будто это ты — но еще один… Где-то там, подо льдом, метра полтора в глубину… — Генри протянул руку и коснулся зеркальной поверхности. — Эй, есть тут кто?
— Только ты, Генри, — ты и я.
— Проклятье… Хотел бы я знать это наверняка.
Мы двинулись вдоль холодной череды зеркал.
И они, призраки, не заставили себя ждать. Причем не просто призраки. Вполне реальные надписи. На зеркалах. Наверное, я чересчур порывисто вздохнул, потому что Генри направил фонарик мне в лицо.
— Что — увидел там что-то, чего я не вижу?
— Да, черт возьми!
Я протянул руку к мертвяще-холодному окну в другое время.
На пальце остался след древней губной помады.
— Ну? — Генри наклонился вперед, как будто пытался что-то рассмотреть. — Что там?
— Марго Лоренс, R. I. Р.[445], октябрь, 1923.
— Кто-то прикопал ее здесь, за зеркалом?
— Не думаю. Вон там, выше на целый метр, еще одно: Хуанита Лопес, лето двадцать четвертого.
— Ни о чем не говорит.
— Следующее зеркало: Карла Мур, Рождество, двадцать пятый год.
— Есть! — сказал Генри. — Эту я помню. Фильм был немой, но один мой зрячий дружок читал мне титры. Точно — Карла Мур! И не в последней роли.
Я посветил фонариком.
— Элеонора Твелвтриз, апрель двадцать шестого, — прочитал я.
— Помнишь, «Кот и канарейка»[446] — но, кажется, там была… Хелен Твелвтриз?
— Может, это ее сестра? А может, и нет. Трудно сказать, когда кругом сплошные псевдонимы. Люсиль Лесюэр стала Джоан Кроуфорд[447], Лили Шошуан — Клодетт Кольбер[448], Глэдис Смит — Кэрол Ломбард[449]. А Кэри Грант[450] на самом деле был Арчибальдом Личем.
— Тебе пора вести телевикторину. — Генри вытянул руку. — А там что?
— Дженнифер Лонг, двадцать девятый год.
— Она ведь, кажется, не умерла?
— Ну да, она пропала. Примерно тогда же, когда ангелы спели аллилуйя сестричке Эйми[451].
— Много их там еще?
— Столько же, сколько зеркал.
Генри облизнул палец.
— А помада-то ничего! Отлично сохранилась. А какого цвета?
— Эта — «Оранж», от Tangee. А это «Летний зной», от Coty, а вот эта — Lanvier, «Вишня».
— Интересно знать, для чего эти милые дамы написали здесь свои имена и даты смерти?
— Боюсь, Генри, что это сделали вовсе не сами «милые дамы»… Все это — дело рук одной единственной милой… женщины.
— Женщины, но не дамы? Ага… Подержи-ка мою трость, я должен подумать.
— У тебя же нет трости, Генри.
— Правда, забавно, когда твоя рука ощущает предметы, которых нет? Ну, ладно. Хочешь, чтобы я сам догадался?
Я молча кивнул — зная, что Генри этого не увидит, но все равно вычислит по движению воздуха. Мне хотелось, чтобы он сам произнес это имя — именно он. Генри лучезарно улыбнулся — и зеркала ответили ему не менее чем сотней улыбок.
— Констанция… — Он дотронулся до холодного зеркала. — Та самая Раттиган.
Генри еще раз провел пальцем по красному следу от помады, после чего дотронулся до губ.
Потом перешел к следующей надписи и попробовал ее на язык.
— Между прочим, вкус разный, — сказал он.
— Так же, как и у женщин… — заметил я.
