С шокирующей откровенностью знаменитая Джеки Коллинз открывает ослепительный мир Голливуда, мир известных актеров и начинающих актрис рассказывает об РёС… восхождении к успеху, об РёС… любовных СЃРІСЏР·СЏС… и супружеских изменах. Р
Он стоял в гостиной домика в Филадельфии. Стоял и смотрел на них троих. Три свиньи. Три хохочущих рыла. Зубы, глаза, волосы. Три свиньи.
В нем бушевала черная ярость. Она билась внутри его черепа.
В комнате работал телевизор. Арчи Банер гундосил дурацкие шутки. Синтетический хохот в студии.
И еще хохот. В комнате рядом. Дополнительный идиотский хохот.
Его мать. Жидкие пряди бурых волос. Дряблое тело, дряблый ум.
Его отец. Облысевший. Тощий. Вставные челюсти: щелк — и выскочили, щелк — и встали на место.
Джой. А он-то считал, что она не такая. Три свиньи.
Он подошел к телевизору и прибавил звук.
Они даже не заметили. Они хохотали. Над ним. Да, они хохотали над ним.
Ярость клокотала у него в голове, но внешне он хранил спокойствие. Он знает, как заткнуть им рты. Да, знает.
Стремительно и плавно. Чтобы у них не осталось времени унять свой хохот и что-нибудь сообразить.
Стремительно и плавно. Мачете описало первую смертоносную дугу.
Стремительно и плавно. И брызнула кровь — его мать и отец свалились от первого смертоносного замаха.
Джой. Моложе, быстрее. Глаза у нее выпучились от ужаса, зажимая рассеченное плечо, она, шатаясь, побрела к двери.
А, так ты перестала хохотать, Джой! Ты перестала хохотать!
Он снова взмахнул мачете и свалил ее, прежде чем она сделала еще хоть шаг.
И они не завизжали. Ни мать, ни отец, ни Джой.
Он напал на них врасплох, как учат нападать солдат. Только он ведь не солдат? Да, он не солдат.
Его сотрясли судорожные рыдания. Странные беззвучные рыдания отдавались конвульсиями в его теле, а он снова и снова взмахивал мачете. Расправляясь со всеми тремя одинаково. Исступленная разделка мертвых туш.
Телевизор заглушал рыдания, хруст и чмоканье. Арчи Банер.
Синтетический хохот.
И мачете продолжало взлетать и опускаться, взлетать и опускаться, словно управляемое какой-то демонической силой.
Элейн Конти проснулась в своей роскошной кровати в своем роскошном особняке в Беверли-Хиллз, нажала кнопку, управляющую шторами, и узрела молодого человека в белой рубашке с открытым воротом и грязных джинсах, посылающего изящную дугу мочи в ее отделанный мозаичной плиткой бассейн.
Присев, она принялась нажимать на звонок, призывая Лину, свою мексиканскую горничную, одновременно набрасывая отделанный перьями марабу шелковый халат и вдевая ноги в матово-розовые домашние туфли.
Молодой человек кончил мочиться, дернул «молнию» на джинсах и удалился небрежной походкой.
— Лина! — взвизгнула Элейн. — Где ты?
Явилась горничная, невозмутимо спокойная, игнорируя вопли своей хозяйки.
— У бассейна какой-то хулиган, — возбужденно заявила Элейн. — Позови Мигеля! Позвони в полицию! И проверь, все ли двери заперты.
Лина все так же хладнокровно начала убирать мусор с тумбочки Элейн. Грязную бумажную салфетку, недопитый бокал с вином, перерытую коробку шоколадных конфет — Лина! — взвыла Элейн.
— Не надо так, сеньора, — не моргнув глазом, сказала горничная. — Он не хулиган, а мальчик. Его прислал Мигель убрать бассейн. Мигель болен. Он не будет приходить в эту неделю.
Элейн гневно покраснела.
— Какого черта ты меня не предупредила? — Она кинулась в ванную и так хлопнула дверью, что со стены сорвался эстамп и упал на пол. Брызнуло стекло. Дура! Безмозглая идиотка! Где теперь найдешь хорошую прислугу? Приходят. Уходят. Им плевать, если тебя изнасилуют и изуродуют в твоем собственном доме!
И, конечно, случиться это должно было именно тогда, когда Росс на съемках. Будь Росс в городе, Мигель никогда бы не посмел прикинуться больным.
Элейн сбросила халат, выскользнула из ночной рубашки, встала под бодрящие ледяные иглы душа. И скрипнула зубами. Для кожи нет средства лучше холодной воды, она все подтягивает.
А Бог свидетель, подтягивать есть что, несмотря на гимнастику, йогу и классы современных танцев.
Не то чтобы она растолстела. Чего нет, того нет. Нигде ни единой лишней унции. Не так уж плохо для тридцати девяти лет.
В тринадцать я была самой толстой девочкой в школе. Слониха Этта — такую мне дали кличку. И поделом! Хотя что тринадцатилетняя девчонка может знать о калориях, диетах и режиме?
Что может сделать тринадцатилетняя девчонка, когда бабушка Штейнберг пичкает ее пирожками и латкесом, локсуном и багельсами, штруделем и куриными клецками?
Элейн угрюмо улыбнулась. Слониха Этта, рожденная в Бронксе, показала им всем! Слониха Этта, нью-йоркская секретарша, была теперь худощавой и изящной. И зовут ее Элейн Конти, и живет она в Беверли-Хиллз в паршивом дворце с шестью спальнями, с семью туалетами. И на равнине! Не где-то на верхотуре среди холмов или у черта на рогах в Брентоне. А на равнине. Самые дорогие, самые лакомые участки!
И у Слонихи Этты больше нет носа крючком, белобрысых волос, щербатых зубов, очков в проволочной оправе и доски вместо грудей.
