Он шутил, избегая взгляда жены, ее упреков, вопросов. Но выражение ее лица не изменилось. Она грустно посмотрела ему вслед, когда он направился в столовую.
Ты бы послушала этого малыша, — сказал актер своей жене. — Если верить его словам, он — настоящий гений. Расскажи ему о некоторых гениях, которых мы знали! Если бы среди них оказался хотя бы один талантливый человек!»
Муни ушел. Когда я последовал за ним, миссис Муни впервые заговорила: «О'кей, вы добились своего. Но не гордитесь своей победой. Он собирался согласиться, даже если бы вы и не приехали. Он хочет поехать, сыграть роль на телевидении. Пол думает, что новое техническое средство подарит ему новую жизнь, вернет ему молодость. Но вы наносите вред моему мужу. Он слишком стар. Если вы можете отступить, сделайте это! Пожалуйста! Сделайте это!»
Ни один молодой режиссер, получив шанс снять Пола Муни, не отказался бы от него. Никогда! Во время ужина жена молчала; говорил в основном Муни. О своем прошлом, о известных ролях, о неудачах, о своей теории актерской игры, о своем «секрете». Годами в театре все говорили о «секрете» потрясающей игры Муни. Он сказал лишь следующее: «Мой секрет заключается в том, что я более добросовестен и осторожен, чем другие актеры, потому что я испытываю страх. И прихожу лучше подготовленным. Вот и все».
Я уехал только около полуночи, отклонив четыре его настойчивых предложения заночевать. Когда мы расставались, Муни уже не был стариком. Он воодушевился, снова ожил. Пол не опирался на свою трость, он искусно жестикулировал ею. Он вновь обрел то, ради чего стоило вставать утром.
Разумеется, репетиции не были легкими. Жена Муни постоянно присутствовала на них. Она заботилась о нем, следила за тем, чтобы ее муж не простудился и не перегрелся. Поила Пола в перерывах горячим бульоном и чаем, заставляла его отдыхать, когда это было возможно. Она продолжала обвиняюще смотреть на меня. Я делал свое дело, несмотря на ее присутствие или даже благодаря ему. Дважды во время репетиций Муни испытывал отчаяние и хотел все бросить.
Однажды он замолк, и даже подсказки не помогли ему. Он покинул сцену, вернулся в гримерную и заплакал. Я пытался поговорить с ним. Его жена не пускала меня к нему. Пока он не настоял. Чтобы взмолиться.
«Послушай, малыш, я старался. Ты знаешь это. Я отдал тебе все мои силы. Но они иссякли. А теперь, пожалуйста, сделай для меня кое-что. Сходи в телекомпанию и скажи им, что я больше не могу работать. Я слишком устал и ослаб. Скажи что хочешь. Что я не справлюсь. Что я загублю постановку. Опозорю телекомпанию. Буду выглядеть ужасно. Отпусти меня. Пожалуйста».
Карр, тогда мне было двадцать четыре. Компания доверила мне четверть миллиона долларов. На карту была поставлена моя репутация, будущая карьера. Что может сделать молодой человек, оказавшись в таком положении? Мог ли я вселить уверенность в великого Муни? Мог ли я спасти постановку, удержать всю творческую группу от распада? Хуже всего было то, что он плакал. Понимаете ли вы, что это такое — видеть, как плачет такой великий человек, как Муни? Это были настоящие, неподдельные слезы, совсем не те, что проливают актеры на сцене. Его душа разрывалась на части. Нельзя в двадцать четыре года видеть, как рассыпается твой кумир. Навеки.
Я мобилизовал все, что есть во мне. Мужество, страх, chutzpah, неистовое желание избежать поражения. Я включил монитор в гримерной и ушел. Собрал группу. Провел обсуждение ситуации при работающей камере. Объяснил труппе и техническому персоналу, что у мистера Муни возникли проблемы с этой сценой, потому что она фальшивая. Мы должны разобраться, в чем тут дело, исправить эпизод. Мы не можем заставлять великого актера играть сцену, в которую он не верит. Я хотел с их помощью проанализировать это место.
Затем я, плохой молодой актер и хороший молодой режиссер, напуганный до смерти, не знающий слов, с книгой в руке, сыграл эту сцену. Актеры изо всех сил старались помочь мне, я тоже полностью выкладывался, хотя и без большого успеха. Если моя игра была плохой, то во всяком случае в ней присутствовала искренность. Закончил я со слезами на глазах; сценарий лежал на столе, я нес отсебятину.
В студии воцарилась тишина. Все боялись сдвинуться с места и заговорить; они не знали, каким актером я оказался — очень плохим или очень хорошим. Вдруг из дальнего угла огромной студии, из темноты донесся голос, громкий и сильный, без следа слез: «Вы что, отключили кондиционер? Что за запах? Малыш, что ты делаешь с моей ролью?»
Он, конечно, шутил. Муни никогда не оскорблял чувства людей, особенно молодых. Он любил молодежь. Улыбаясь, он вышел на свет, шагнул ко мне, обнял меня и как бы представил актерам: «Этот малыш уничтожит в одиночку все искусство актерской игры, если мы дадим ему шанс!» Затем он развернул меня лицом к аппаратной и, шлепнув по заду, как ребенка, отправил прочь. «Сынок, ступай туда и смотри. Мы сыграем эту сцену, как актеры. Хотя мне понравились некоторые фразы, которые ты сочинил. Мы можем воспользоваться ими…»
