Терпимым этот монолог делало только то, что Карр приветливо улыбался. Джока бесило каждое слово этого человека, но он был потрясен проницательностью Карра, его умением разобраться в чужом характере. К тому же Престон трезво, практично смотрел на самое безумное занятие в мире — создание кинофильмов. Джок помнил, что девушка назвала Карра славным, честным, искренним и всегда естественным. До этой весьма неловкой минуты Джок не имел оснований считать это мнение ошибочным. Но Престон еще не закончил.
— «Феррари» — это ошибка. Но ваш костюм! В какой костюмерной вы раздобыли этот костюм конюха? Он фальшив, как искусственная кожа, из которой сделана обложка сценария! И это название, выжженное, точно клеймо! Господи! Малыш, на свете есть ковбои. И есть ковбои-джентльмены. Никогда не приезжайте к ковбою-джентльмену в таком виде. Вы что, обесцвечивали джинсы в прачечной? Вы не работник с ранчо. Вы — режиссер! Приезжайте сюда одетым, как режиссер! Человек, способный говорить о кино так, как это делали вы вчера вечером, не очковтиратель. Зачем изображать из себя обманщика?
Ручаюсь, если бы я вчера предложил вам сесть на одного из моих аппалузов, вы бы это тоже сделали. Несмотря на то, что вы не умеете ездить верхом. Да?
— Я немного ездил верхом. Я взял несколько уроков, — сказал правду Джок.
— Я рад, что вы достаточно честны и не уверяете меня, будто знаете о лошадях все. Потому что я убежден, что на данном этапе развития кино вестерну требуется свежий глаз. Взгляд городского человека, для которого лошади, пустыня, дикая жизнь, присутствующие в сценарии, являются чем-то новым, незнакомым.
Я не стану критиковать сценарий. Это хороший вестерн. Уорфилд — талантливый автор. Но этого недостаточно.
Карр повернулся лицом к Джоку.
— Вы можете снять эту картину так, словно она станет вашим единственным вестерном?
Джок кивнул осторожно, еле заметно.
— Хорошо. Потому что тут может получиться шедевр. Но только если фильм окажется свежим и важным для вас. Тогда он будет свежим для публики. И важным для критиков. Но вы должны отдать ему все ваше мастерство. Всего себя. Делайте его так, словно вы занимаетесь любовью с удивительной девушкой и знаете, что эта ночь будет единственной.
То, как этот человек говорил о фильмах, о процессе их создания, пробуждало в Джоке новое уважение к Карру. Он не просто звезда. Большая звезда. Или даже Король. Он настоящий человек кино, любящий и уважающий свое дело. Девушка права. Карр именно таков на самом деле, каким он кажется. Он честен и искренен.
Даже те слова Карра, что заставили Джока неуютно поежиться, почувствовать, что студийные сапоги сжимают ноги, осознать фальшь своего появления, были произнесены дружелюбно. Карр просил Джока проявить больше достоинства, гордости и любви к себе. Это было важным для любого творческого человека.
— Еще два момента, — сказал Карр, — и я должен буду уехать. Во-первых, я бы хотел сняться в вашей картине.
Джок надеялся, что он выслушал эту фразу с достаточным спокойствием и выдержкой.
— Во-вторых, я должен поговорить с моим адвокатом, агентом и доктором. Только после этого я смогу дать согласие на съемки. Вероятно, последнее слово останется за адвокатом. Если он придумает, каким образом я смогу вложить миллионный аванс в нефтяную сделку Мак-Алистера, не заплатив слишком больших налогов, это станет серьезным аргументом в пользу участия в фильме. Да, малыш, так обстоят дела сегодня. Добро на картину дает юрист. Или губит ее.
Отхлебнув кофе, Карр продолжил:
— Заключение врача — это формальность. Последние одиннадцать лет перед подписанием контракта он прочитывает сценарий и обследует меня. Не для того я вкалывал все эти годы, чтобы умереть раньше времени, не насладившись результатами.
Я хочу вкусить все, ради чего я работал. Хочу, как Муни, любоваться восходами и закатами. Но мне нужно больше. Лучшая пища, лучшие виски, лучшие лошади и самолеты. И лучшие женщины. Молодые, крепкие. Любящие секс. Мне нравится касаться рукой твердого соска на свежей груди. Я люблю настоящий, бурный секс. Люблю юных девушек с длинными ногами и руками, обнимающими меня. Мне нравится быть желанным. По-моему, это лучший способ начинать день и завершать его. И я намерен жить так до моего последнего дня, который, надеюсь, наступит еще не скоро.
Лаура, — Карр жестом дал понять, что говорит о девушке, сидевшей за столом, — именно такая. Она обладает всем, что я ищу в женщине. Пока это обстоит так, она будет жить здесь. В тот день, когда один из нас почувствует, что наши отношения начали иссякать, все будет кончено. Она знает это. Я тоже. И все, кто живет здесь. Тут нет ничего постыдного. С ней обращаются весьма уважительно. Я бы не хотел заниматься любовью с женщиной, которая не уважает себя. Тогда она не могла бы относиться с уважение к тому, чем занимаюсь я. Не ценила бы меня.
