— С учением, выходит, навсегда покончил?
— Зачем покончил? Только начинаем. Но все перезабыто, хоть бы курсы какие проскочить. Слушай, я десять лет видел тебя в очках… Где же они?
— Находишь, что я изменилась?
— Ты выросла…
— И похорошела, да?
— Слушай, чего ты кидаешься на меня?! — засмеялся Никита.
— Ничего я не кидаюсь… И не с чего мне хорошеть… Продолжаю выть, как две кошки на крыше. Когда они сидят одна против другой!
— Чудачка!.. — не переставал смеяться Горбушин. — Обыкновенный же был треп на переменке, чего ты обозлилась? И до сих пор помнит…
Она сказала с удовольствием:
— Век буду помнить…
— Есть чего… Век… — заливался Горбушин. — Ну, теперь ясно… на свадьбу к Шакиру ты не пойдешь.
— Конечно, не пойду.
— Между прочим, я ему говорил, болвану, как девчонки с дипломами смотрят на слесарей.
— Ну и глупо говорил!
— По своим способностям… Привет-то хоть передашь ему? — Горбушин встал.
— Куда ты торопишься?
— Мне на работу во вторую смену.
— Хоть ты и слышал кошек однажды у открытого окна… Хочешь еще послушать?
— Давай!
Лариса вышла в другую комнату и сейчас же вернулась со скрипкой в руках, плотно притворила дверь. Профессиональным горделиво-спокойным движением опустила подбородок на деку, коснулась смычком струн, закрыла глаза, и лицо ее сделалось отрешенным. Теперь Горбушин мог рассмотреть ее всю, она стояла перед ним с закрытыми глазами.
Конечно, от школьного очкарика в ней осталось многое, но все равно ее не узнать. Тембр голоса, походка, взгляд — все говорит о том, что цену себе она знает. Ну и правильно!..
Но что такое она играет, и почему так тихо? Вряд ли слышно и в соседней комнате. Это, конечно, мастерство, ничего не скажешь… И это такая музыка, которой он после смерти матери очень боялся, убегал, где бы ее ни заслышал. Скрипка то возвышала голос, то резко понижала его, как будто плакала. И все тихо, вот как тихо.
Когда Лариса опустила смычок и открыла глаза, они были какие-то опустошенные и отсутствующие. Ома отнесла скрипку в соседнюю комнату, медленно, словно нехотя, вернулась и села.
Горбушин, удивление которого все росло, сказал:
— Знаешь… ты играла что-то необычное!
— Ты умеешь отличить необычную игру?
— Для себя умею… Ведь я в детстве играл… Пока была жива мама.
После паузы, сидя вполоборота к нему, она посмотрела на него каким-то новым взглядом, казалось — усталым.
— А теперь, наверное, музицируешь на винных бутылках?
— Случается и на винных. А почему бы и нет?
И вдруг он прочел:
Лариса подумала минутку.
— Чьи это стихи? Очень хорошие.
— Узнай.
— Не помню.
— Ахматовой.
— А я-то думала, что твой удел и предел — дизель!
— Неплохо думала. В машине тринадцать тысяч костей и вен, и знать, что к чему в ней, так ли уж плохо, скажи?
— Это конечно, — скучно сказала Лариса.
Горбушин опять поднялся и увидел, что она колеблется. Теперь она задумчиво смотрела в пол. И он еще раз спросил:
— Может, все-таки осчастливишь меня и Шакира?
— Одной прийти?
— Зачем одной… Давай со своим парнем. Могу я заскочить, если хочешь.
— Позвони мне завтра в это время. Сейчас я запишу тебе номер телефона.
Передавая ему записочку, она опять, как в первые мгновения встречи, сделалась отчужденной, холодной.
— Слушай… А что ты такое играла?
— Не твое дело!
В день свадьбы он привез ее к Шакиру на такси, держа футляр со скрипкой на коленях, сдал на руки однокашникам и завертелся в разного рода делах — первому дружку-распорядителю их хватало. По татарскому обычаю, — а натаскивали Никиту Шакир и Гаянэ Валиевна, — он даже гостей должен был рассадить сам, гостей же собралось человек сорок. Было душно, шумно.
Рабочий класс, известно, свадьбы справляет под баян. В квартире Шакира баян ревел всю короткую белую ночь. Застольные крики не умолкали, хохот, топот пляшущих, рев баяна — все мешалось. Иной человек, входя в ворота дома, заглядывал с панели в окна на залитое красноватым светом свадебное буйство, с удовлетворением говорил себе:
— Дворничиха сына женит!
О Ларисе и ее скрипке забыли все, кроме Никиты, Шакира и Максима Орестовича, сидевшего в центре стола между Шакиром и Гаянэ Валиевной. Они-то помалкивали, понимая, что в таком реве-гомоне игра на деликатном инструменте никому не нужна.
В третьем часу ночи Никита провожал Ларису домой. Хотел вызвать такси, путь от Исаакия до Тверской улицы у Смольного далекий, но она сказала, что нужно отдохнуть от шума, такси поймают где-нибудь в пути, и они пошли не по панели, а по мостовой — удовольствие, доступное лишь на праздничных демонстрациях да в такой вот час ночного безлюдья. Дымка белой ночи заставляла смотреть и смотреть на дома, словно в них было что-то призрачное.
