Рип сказала, что выиграла она, поэтому наказывает его еще одним вопросом, на который он должен ответить ясно, не в пример только что прозвучавшим ответам. Горбушин покорно согласился.
— Вы любите Рудену?
— Ну что вы… — Горбушин растерялся.
— Это не ответ…
— Я не люблю ее…
— А она вас?
— Нельзя быть кровожадной, Рип… Одним вопросом вы уже наказали меня… Лучше скажите, нравится вам это создание?
Навстречу медленно приближался верблюд, высоко держа узкую голову с гордо полузакрытыми глазами. Он тащил порожнюю телегу на деревянном ходу, на ней сидела женщина в черной одежде, и по большому черному платку, концы которого опускались ей на колени, был еще повязан белый платочек, плотно закрывавший лоб. Она низко наклонила голову, поравнявшись с Горбушиным и Рип, — вероятно, чтобы они не рассмотрели ее лица или чтобы она сама случайно не остановила на них взгляда.
И в эту же самую минуту телегу обогнал всадник верхом на иноходце. Надо было видеть, как он промчался!
— Ахалтекинский скакун, — засвидетельствовала, остановившись, Рип. — Лучшая лошадь Средней Азии.
— Да нет, Рип, это какая-то уродина…
— Вы говорите неправду!
И Горбушин стал читать стихи:
Заканчивайте, Рип.
— Стихотворение Маяковского!
— Этого мало. Заканчивайте.
— Я не знаю.
— Тогда признайте себя побежденной со всеми вытекающими последствиями!
— Что с вами поделать… Попалась.
— Налагаю очередное взыскание. Вы должны считать меня своим помощником и при всех нелегких обстоятельствах советоваться со мной. Или хотя бы говорить о них.
— Да, попалась… — еще раз сказала Рип.
Уезжая, Горбушин посоветовал Рудене непременно до конца дочитать «Анну Каренину», но роман никак не читался. Вяло листая страницы, Рудена вяло же и думала: какая тут Анна с ее тревожными сомнениями пойдет на ум, если одолели собственные мысли, хоть плачь? Да и читать было досадно: слишком уж много благородства у героини, это раздражало, вызывало зависть, и своя жизнь казалась серой и жалкой. Вот Анна — жила, да!
Ни на минуту Рудена не забывала о красивой армянке, да и как забыть, если жили они теперь в одной комнате, перед глазами одна у другой каждый день. Опять красивая стала на ее пути. Светка номер два?..
А ведь ей, Рудене, уже надоело делать вид, будто не очень-то и спешит замуж; полюбила Горбушина, не сравнить это чувство с прошлыми ее увлечениями, а чем все кончится? Он равнодушен к ней. А ведь как преданно могли бы любить друг друга…
Скоро он прилетит из Ленинграда. Почему не догадалась попросить его дать телеграмму о вылете? Она бы встретила его в Ташкенте, обо всем переговорили бы в пути, что не удалось сделать, когда провожала его… Скорее бы Горбушин привез разрешение уехать отсюда!
Она устала от безделья, рехнуться можно. Сегодня и в виноградной беседке посидела, подремала за столиком, и в «Анну Каренину» раз пять заглядывала, и чулок заштопала, и о даче оранжевой сколько передумала — как о наваждении каком-то, от которого не отбиться, — и все на солнце поглядывала: скоро покатится вниз? Будто болванка, раскаленная добела, оно обжигало даже сквозь платье.
Прибежала Муасам отдохнуть в обеденный час, сбросив с себя запачканный известкой комбинезон, упала на кровать, блаженно-громко дыша полуоткрытым ртом, потянулась. Молодец девушка! Бригадир у таких же молоденьких, как сама, девчонок-строительниц и комсорг на заводе. Не расстается с «Записками охотника» даже на работе — изучает русский язык, используя всякую свободную минуточку. Все работают, одна Рудена бьет баклуши!
Правда, первый и второй день после отъезда Горбушина она тоже работала и была довольна, что занята, не так донимали мысли о Никите, об их отношениях. Джабаров предложил своей администрации взломать негодный фундамент и вынести бетон из здания. Спорили недолго. Начальник СМУ Нурзалиев и главный инженер Ким сразу согласились, а главный механик Ташкулов прежде поворчал немного, потом дал согласие; к ним присоединились десятник Файзулин и старый Рахимбаев; не отстал и Шакир, за ним увязалась Рудена, хотя их никто об этом не просил.
Фундамент крушили четырьмя отбойными молотками, передавая их из рук в руки, на простое не были ни люди, ни молотки. Работали споро, может потому, что подшучивали друг над другом. Ей же, Рудене, оказывали всяческое внимание и советовали отдохнуть, уйти домой, уверяя, что это не женская работа, пусть лучше посидит в саду, почитает книжку. Рудене льстило это внимание, она была довольна.
