— Вечер, проведенный нами в Гатчине, мы должны признать ошибкой. С сегодняшнего дня нас будет связывать только работа, — заключил Горбушин и стал закуривать.
У Рудены сильнее полились слезы.
— Тебе легко так рассуждать… А я люблю… Ты обо мне подумай — как стану жить? — Она подошла к нему, прижалась головой к его груди. — Давай уедем отсюда, Никита… Во всяком другом месте я готова тянуть с тобой любые тяжести любой цепью, любое количество часов… Никита!
Он отстранил ее от себя и продолжал говорить со всей решительностью:
— Не стану больше обманывать тебя и себя. Я ничего не испытываю к тебе, кроме желания забыть то, что было. Ничего у нас никогда не будет.
Она вытерла слезы с побледневшего лица и молча направилась к двери. Полуоткрыла ее, остановилась.
— Ну, если так../Набиваться тебе я не стану. Но ты еще одумаешься… Имей в виду: ты скоро будешь отцом!
И вышла.
Лариса — и Рудена?.. Как это могло случиться?
И захотелось Горбушину вспомнить чудесное, незабываемое: ведь утопающий хватается за соломинку… Последние минуты их радости были тогда, оказывается, у Финского залива, на Стрелке, когда оба вышли из воды и Лариса носовым платком, смеясь, вытирала лицо, розовое, счастливое лицо, а он, Горбушин, другим платком вытирал ей плечи.
Он старался удержать в памяти эту картину, но внезапно появилась другая: Лилия Дементьевна со страдающим видом рассказывает ему, как Ларису старались спасти, делали все для этого, но воспаление мозга было как пожар, не помогали самые сильные средства…
До чего же невероятное случается иногда… Сам убил незаменимо единственного для себя человека, свою радость, четыре года тянется его одиночество, и сколько его еще впереди?
Тогда, по возвращении из Молдавии в Ленинград, он всю ночь простоял у могилы Ларисы, не в состоянии отойти от нее, забыв, что окружает его лес крестов и памятников. Позже узнал он — был на кладбище не один. В нескольких шагах от него сидел на скамье у какой-то могилы Шакир, курил в кулак и не сводил с друга взгляда.
А теперь он станет отцом ребенка от женщины, совершенно ему чужой. Эта беда тяжко давит душу, готова, кажется, раздавить ее… Кому нужен этот ребенок? Ему? Ей, Рудене? Вряд ли, ведь он может помешать ей устроить свою жизнь с другим человеком.
Мало сказать, что он не любит Рудену. Она неприятна ему своей вульгарностью, которая так часто прорывается в ней. И это началось еще там, в Гатчине, когда шли к вокзалу и она, повиснув на его руке, что-то нежно ему бормотала, а он в эти секунды, донельзя удрученный, думал: «Неужели надо было сойтись с другой женщиной лишь для того, чтобы острее почувствовать твое отсутствие, милая Ларка? Ведь я даже память о тебе люблю бесконечно больше, чем это живое существо, шагающее рядом».
Горбушин долго ходил по комнате. Он слышал в себе мелодию, которую играла ему Лариса светлой ночью в Екатерининском сквере, и боль овладевала им при мысли, что он уже отец.
Если бы Джабарова и решила ждать возвращения мужа с завода, то все равно у нее не хватило бы на это терпения, — его дело стало ее делом, ее радостями, ее неприятностями.
Она по телефону сообщила мужу: вернулся из Ленинграда бригадир сборщиков, просит его прийти. И вскоре Джабаров, сменив дома рабочий комбинезон на домашний халат, туфли на деревянные сандалии, что звучно хлопали его при ходьбе по пяткам, и вместе с ним Григорий Иванович Ким и Дженбек Нурзалиев появились в комнате Горбушина. Живейший интерес читался на их лицах. Джабаров остановился, лишь переступил порог, взгляд его задержался на бригадире: «С чем вернулся?» — спрашивал он. Улыбались Ким и Нурзалиев.
— Салам алейкум, бригадир! — поднял Джабаров руку. — Голодная степь — Ленинград — Голодная степь за три дня? Ты не бригадир, ты сокол!
— Сокол целый месяц летал бы два таких конца, — засмеялся Ким. — Шаровая молния, товарищ Горбушин!
Поздоровавшись с каждым за руку и попросив всех садиться, Горбушин усилием воли заставил себя сосредоточиться. Он сообщил о решении дирекции «Русского дизеля».
Нурзалиев вскочил, взмахнув руками, расцеловал Горбушина.
— Хоп-хоп! Джигит! Я сразу в тебя поверил. Им что, Киму и Джабарову? Не построился завод — бей подрядчика, вешай дохлая кошка на него! — гремел замечательным баритоном Нурзалиев.
Посветлел лицом и директор. А Ким, удовлетворенно пошевелив губами, сказал:
— Иного решения я не ждал.
Но им, конечно, мало было узнать о выводах ленинградского начальства, все трое хотели услышать подробности о том, как же происходил разговор. Горбушин удовлетворил их любопытство, затем передал Джабарову письмо, адресованное первому секретарю райкома Бекбулатову, и попросил отправить с посыльным, если не поздно, сегодня же.
Джабаров рассмотрел конверт, покачал на ладони, определяя его вес.
— Сегодня, пожалуй, поздно… Что в нем?
— Дирекция завода, партийный и заводской комитеты просят райком помочь нам, шеф-монтерам, выполнить свои обязательства перед хлопкозаводом.
Ким прострочил легкой скороговоркой:
— Легко сказать — просят! Как это сделать? Ваши товарищи предлагают что-нибудь конкретное?
