— Тогда, Нариман-ака, — так быстро повернулся к нему Бекбулатов, что остро сверкнули его очки в золотистой оправе, — вы будете инспектором райкома партии на этой стройке… И переходите туда работать, на монтаже станков управятся без вас. Вы сколько лет слесарите?
— Сорок пять.
— Вы, товарищ Горбушин?
— В общей сложности семь лет.
— Вот видите, с каким опытом придет к вам мастер!
— Спасибо… — сдержанно ответил Горбушин.
Секретарю возразили одновременно Нурзалиев и Айтматов, земляки, как говорил иногда Нурзалиев, — оба из древнего киргизского города Таласа. Нурзалиев стал просить Бекбулатова не отнимать у него бригадира монтажников: без Рахимбаева, гляди, люди под занавес напортачат. Айтматов же хотел теперь заняться заводом вплотную, и прежде всего станцией, поэтому и предложил Рахимбаева на ДЭС не переводить.
Бекбулатов не согласился с ними.
— Нет, — твердо подчеркнул он, — Нариман-ака пойдет на станцию. За него останется у Нурзалиева главный механик Ташкулов, отличный работник. Дилдабаю Орунбаевичу, поскольку выборочная уборка уже началась и скоро пойдет массовая, работы хватит в райкоме. Вы вот что, Нариман-ака: поезжайте-ка завтра в колхозы, попросите там людей временно потрудиться на заводе. Возьмите товарища Горбушина с собой, как представителя Ленинграда, поставляющего нам машины, представьте его колхозникам, люди охотно поговорят с вами.
— Зачем же так? Не милостыню просим. Надо так надо… Я позвоню сегодня в три колхоза, завтра из каждого придут по пять человек, — еще раз попытался Айтматов решить дело по-своему. Бекбулатов, однако, и теперь не уступил ему:
— У нас не старые времена, Дилдабай Орунбаевич. Непременно просить. А вы, Нариман-ака, можете сказать колхозникам, что вопрос о посылке людей на завод обсуждался в райкоме партии и Бекбулатов не возражал.
Закрывая совещание, он обязал Рахимбаева раз в неделю докладывать ему о ходе строительства, во всех непредвиденных случаях звонить по телефону. Дирекцию хлопкозавода попросил ответить ленинградцам на их письмо, но не раньше, чем будет ликвидирован прорыв.
Письмо сработало!
Горбушин и Шакир радовались. Только теперь у них исчезли сомнения относительно пуска электростанции в срок, только теперь появилась уверенность, что с работой они справятся. Ответственность за пуск ДЭС взял на себя первый секретарь. Чего же лучше?
Теперь — работать всласть, до соленого пота, как, может быть, никогда не работали. На карту поставлено их мастерство, их слово, данное большой тройке своего завода и коммунистам Голодной степи.
В этот же день после обеда на ДЭС усталой походкой явился Рахимбаев. Слесари Гаяс, Акрам и Мурат, еще вчера трудившиеся под его командой, встретили его шумными приветствиями. Горбушин предложил старому мастеру руководить сборкой вместе с ним, Рахимбаев поблагодарил и отказался, заметив, что с дизелями встречался от случая к случаю, а они мастера по этим машинам, так чего им мешать?
Горбушин и Рахимбаев вместе объявили бригаде, что с сегодняшнего дня они начинают работать по двенадцать часов, перекур через каждые два часа. Гаяс тотчас заинтересовался оплатой за сверхурочные, вытирая при этом потную, волосатую грудь мокрой тряпицей: если оплата по закону, в полуторном размере за первые два сверхурочных часа и в двойном за все последующие, он согласен, а если по договоренности с Нурзалиевым, тогда пусть начальник работает сам.
— Правильно ставишь вопрос, Гаяс, — одобрил слесаря Рахимбаев. — Нам будут платить по закону.
Мурат же засмеялся и увильнул от прямого ответа Горбушину и Рахимбаеву: поскольку не знает, выдержат ли его нервы эту ударную работу, то он еще подумает, о своем решении скажет позже.
— А когда станешь думать, не забудь, пожалуйста, вспомнить, что ты комсомолец, — посоветовал Рахимбаев.
— Я женщина, мне тяжело и восемь часов трудиться в таком пекле, не то что сверхурочно, — заявила Рудена.
Нельзя так нельзя, никто ей не возразил ни единым словом. Русскую женщину в Средней Азии уважают. Конечно, Шакир и Горбушин промолчали, а Рудена быстро при этом взглянула на бригадира.
Шакир обратился к Рахимбаеву:
— Нариман-ака, почему окна в поселке зарешечены железными прутьями?
— Во-первых, не все зарешечены. Во-вторых, сказки будем рассказывать или работать?.. — по обыкновению с безукоризненным русским произношением ответил старик.
Он пообещал Шакиру при удобном случае рассказать, почему окна на иных домах зарешечены железом, и пошел к крайней параллели шабрить ее, на ходу пробуя остроту шабера на ноготь.
Когда все увлеклись работой, явился Джабаров в хорошем настроении. Это показывало его словно помолодевшее лицо.
— Хорманг! — Этим словом в Средней Азии принято приветствовать работающих людей. — Семеро слесарей… Не хватает одного, чтобы по двое сидели на каждой параллели… Бригадир, давай шабер!
— Наверное, отвыкли работать, Усман Джабарович? Может не получиться.
— Мне нельзя отвыкать. Еще одно такое совещание в райкоме партии, и Джабаров — слесарь и водопроводчик. Шабер, Никита! — Он дружески хлопнул Горбушина по плечу.
— Но кончилось-то хорошо.
