– В оризонах вообще много непонятного, док, – отвечаю я. – Время в них течет иначе, поэтому вполне возможно, что он уцелел. По-моему, надо проверить. В конце концов, без его заметок мы бы это место ни за что не отыскали, так что, я считаю, мы перед ним в долгу.
Чувство вины действительно пересиливает страх перед неизвестным.
– Да-да, конечно. Ведь если существует хоть малейшая вероятность, что он жив, то проверить надо обязательно.
Маринус решительно шагает по лужайке к Слейд-хаусу, потом оборачивается ко мне и вдруг, испуганно округлив глаза, восклицает:
– Бомбадил!
Я оглядываюсь.
Дальний конец сада затушевывается сам собой.
– Что это? – спрашивает Маринус. – Как мы отсюда выберемся?
Изогнутая стена пустоты развоплощает сад – оризон начал схлопываться. Я надеялась, что наша гостья, искрящая психовольтажом, спасет нас с братом, нашу лакуну и наш операнд. Неужели я слишком поздно ее привела?
– Ничего страшного, док, это просто туман.
– Туман? Вот это – туман? А почему он так быстро…
– Туман в оризоне всегда такой. На Ионе то же самое было.
Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Маринус сдуру вбежала в стену небытия. Я невозмутимо иду дальше.
– Док, говорю же – ничего страшного. Пойдемте. Было бы что не так, я бы вас предупредил.
Ступени крыльца поросли мхом, некогда величественная дверь облезла и прогнила, дверной молоток проржавел. Открываю дверь, поспешно загоняю мозгоправшу в дом. В тридцати шагах от нас разрушающийся оризон поглощает дерево гинкго. Захлопываю дверь, телеграммирую Ионе: «Мы внутри». Что-то трещит и грохочет, будто ломается и падает мебель, в ушах у меня стреляет: оризон сузился, облепил стены дома. Гляжу в ромбики дверного оконца – за ним зияет пустота. Ужасающее ничто.
– Что это было? – шепчет Маринус.
– Гром. Здесь давно за погодой не следили, вот она и разгулялась – то туман, то грозы. Сейчас вот жара наступит.
– Правда? – лепечет мозгоправша-искусница.
Шахматная доска пола в вестибюле усыпана палой листвой. Наша чешская экономка пришла бы в ужас – в те дни, когда мы с Ионой еще не создали оризон, она содержала дом в идеальной чистоте. А сейчас карнизы задрапированы клочьями паутины, двери сорвались с петель, стенные панели с облезшим лаком проедены древесным жучком.
– И что дальше делать будем? – спрашивает Маринус. – Осмотрим первый этаж или…
Грохочущее рокотание обрушивается на стены, вздрагивает весь дом.
Маринус закрывает уши:
– О господи, что происходит?
«Братец! – телеграммирую я. – Мы внутри. Что случилось?»
«Операнд умирает, вот что! – с отчаянием восклицает Иона. – Дом вот-вот развалится. Немедленно отведи гостью в лакуну».
– Ничего страшного, обычные атмосферные явления, – успокаиваю я мозгоправшу.
«Позови нас!» – велю я Ионе.
Помолчав, он спрашивает:
«Это еще зачем?»
«Притворись, что ты – Фред Пинк, запертый на чердаке».
Он снова молчит, потом недовольно заявляет:
«Откуда мне знать, какой у него голос?»
«Ты же его в прошлый раз изображал. Голос как голос, хриплый, с английским выговором».
– Бомбадил, а вы уверены, что это нормально? – испуганно спрашивает Маринус.
– В «Молоке и меде» был барометр, – начинаю выдумывать я, – который…
До нас доносится какой-то звук. Маринус предостерегающе воздевает палец, смотрит на лестницу, ведущую на второй этаж, шепчет:
– По-моему, там кто-то есть. Вы слышали?
Я неопределенно киваю. Мы напрягаем слух. Ничего. Тишина в милю толщиной. Маринус опускает воздетый палец, но тут дребезжащий старческий голос Фреда Пинка произносит:
– Эй! Эй, там есть кто-нибудь?! Ау!
Бесстрашная мозгоправша тут же откликается:
– Мистер Пинк? Это вы?
– Да, да! Я… я… упал. Я здесь, наверху. Помогите…
– Погодите, мы идем!
Маринус без оглядки мчится по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Впервые после того, как мы вошли в апертуру, я чувствую, что контролирую ситуацию. Заставляю Бомбадила пойти следом за мозгоправшей. Надо же, дипломированный специалист из Государственного университета Колумбуса, практикующий психотерапевт, знает несколько языков – и так легко поддалась на старую как мир уловку моего брата. Ковер на ступеньках ветхий, на перилах корочкой спеклась пыль, напольные часы на лестничной клетке молчат, а циферблат такой измызганный, что слов на нем не разобрать. Портреты наших гостей изъедены плесенью, будто пятнами проказы. Маринус, ошеломленная наистраннейшим происшествием в ее жизни, пробегает мимо портретов, не удостаивая их взглядом. Мозгоправша без страха и упрека замечает светлую дверь на втором этаже и несется к ней, переступая на ходу через иссохший трупик совы. Прохожу мимо портрета Салли Тиммс, с размаху шлепаю по нему – бессмысленный, глупый жест. А ведь это она во всем виновата, точнее, ее «призрак», который проткнул горло моего брата в самый важный миг. Мы не смогли зарядить операнд психовольтажом Фрейиной души и тем самым обрекли себя на психоэнергетический голод. Но сегодня все закончится. Мы насытимся. Внезапно я утыкаюсь в спину мозгоправши. Маринус стоит в нескольких шагах от светлой двери, рядом с портретом Фрейи Тиммс, покрытым слоем грязи.
