— Здесь я живу один, — поспешил сообщить Сивцов, как бы одновременно извиняясь за хлам в коридорчике, — а хозяйка в соседнем доме. Это все не мое. И вот там еще маленькая комнатка, — показывал Сивцов, отодвигая и закидывая на торчавший в стене гвоздь грязную дешевую штору. — Там я сплю.
Евгений Ильич сел на старый плетеный стул, глянул на низкий потолок, на изогнутые стены в потеках от дождя и осторожно носом втянул в себя воздух.
— Чем это у тебя — газом пахнет?
— Газом, — подтвердил Сивцов.
— Да-а, квартирка…
— Где ж я возьму лучше? Никто холостому не даст.
— Одному и тут жить можно, — стараясь придать своему голосу бодрый тон, сказал Евгений Ильич, содрогаясь при одной мысли, что ему снова пришлось бы оказаться в своей первой квартире или в этой, сивцовской. — У тебя можно остаться? Что-то домой идти не хочется.
— Оставайся. Будешь спать на моей кровати. А я здесь, на диванчике.
— Так не пойдет, — запротестовал Евгений Ильич. — Диван — мой, хотя тут же и согласился про себя, что можно спать и на кровати.
«Кажется, зря я на него нападал, вроде от чистого сердца предлагает…»
— Побудь, я сейчас приду, — сказал Сивцов.
Оставшись один, Евгений Ильич еще раз уже не так придирчиво оглядел обе комнатки, согнулся над книгами, лежавшими прямо так, на полу. Сивцов не очень увлекался художественной литературой, больше было книг по истории государств, философии, религии, о жизни выдающихся личностей.
Евгений Ильич ушел на старое место, где сидел, и как-то по-другому взглянул на вошедшего через минуту Сивцова. Тот принес большую бутылку белого портвейна и несколько бутербродов с колбасой и сыром.
«Да-а, закусочка, — поморщился Евгений Ильич. — А у меня дома банки с малосольными огурцами… Рыжики… Маслята маринованные…»
Евгений Ильич не выдержал и сказал, какая у него закуска дома.
— И у меня когда-нибудь будет, — ответил Сивцов.
«Ни черта у тебя не будет», — хотел сказать Евгений Ильич. Ему показалось, что Сивцов доволен, что Евгений Ильич теперь — нигде.
— Я не пью, — сказал он, когда Сивцов разлил вино в граненые, меньше обычных, стаканы.
Не успели ни о чем поговорить, Евгений Ильич поднялся и сказал:
— Спать хочу.
Прошел в другую комнату, не раздеваясь, лег на кровать и через какое-то время — знал, что еще не заснул, — увидел себя уже не первый раз мертвым. Лежал он как будто бы живой в том же костюме, в котором лежал сейчас на кровати, в тех же ботинках, только не в клетчатой, а в белой рубахе («А хорошо, что в белой, в белой я всегда лучше выгляжу…»).
Собрались люди, никто не плачет, не удивляется, что Евгений Ильич умер, считают: раз так случилось, значит, случилось… Плачет одна жена, вскрикивает, падает около Евгения Ильича и зачем-то просит прощения…
«Как будто что-нибудь изменится… Не воскресну же я, хоть и прощу». И Евгений Ильич только не может понять — искренно она убивается или так, для виду. «Конечно, для виду», — решает Евгений Ильич. И вот теперь он умер. Хорошо, если не на самом деле… а если умер совсем, тогда что?..
Евгений Ильич начинает понимать, что не очень-то он досадил, что умер: все, кто стоят около него, стали значительнее после его смерти, а Евгений Ильич на их глазах делался меньше и меньше…
Вспоминать будут редко, и то в связи с каким-нибудь анекдотом. Посмеются, кто-нибудь для приличия скажет, растягивая, примерно следующее: «Да-а, не верится, что Евгений Ильич умер…».
И сколько Евгений Ильич ни умирал вот так, для себя только, каждый раз приходил к одному: смерть не давала того, что хотелось, настолько печально не было, даже если кто-то плакал, скорее было неприятно: Евгений Ильич оказывался как бы виноват, что вот другие не умерли, а он умер. Самое же неприятное было то, что он видел себя мертвым не тогда, когда хотел, а это находило на него помимо воли, когда он и не думал, вся эта картина смерти подкрадывалась незаметно, сама собой, и Евгений Ильич только добавлял каждый раз какие-нибудь новые небольшие подробности.
«Что-то неладно со здоровьем, — подумал он, садясь на кровати, — иначе откуда быть снам, да если бы снам, а то что-то происходит: стоит прилечь, закрыть глаза — и сразу же видишь все, что хочешь…»
Сивцов сидел, склонившись над столом, около дешевенького оранжевого абажура и что-то читал. Евгений Ильич раза три недовольно посмотрел на него: «Вот тоже личность, как будто и не слышит, что я поднялся…»
— Сивцов, — громче, чем нужно, позвал Евгений Ильич.
Сивцов оглянулся, не спеша отодвинул книгу.
— Сколько времени? — спросил Евгений Ильич и тут же догадался, взглянул на свои часы, о которых совсем забыл. — Так это еще столько до утра?! Что-то не пойму, спал я или не спал, а сон опять видел. Один и тот же сон: в четвертый или пятый раз хороню себя!
— Бывает, — засмеялся Сивцов.
— Что бывает? — Евгений Ильич искоса внимательно посмотрел на Сивцова.
— Ну, приснится чепуха. Ты ведь живой!
— Сам знаю, что живой. Я не об этом… Я вот хочу спросить тебя… не кажусь ли я… ну… хотя бы немного… странным человеком?
— Да нет.
