— Я посижу. Сивцов, в чем тут дело? Ты мне добра хочешь, а я тебя все-таки не люблю. Ведь ты мне на самое сердце наступаешь…
— Евгений Ильич, ну что ты… как ребенок, ей-богу. Мы станем друзьями, вот увидишь!
— Никогда, — тихо проговорил Евгений Ильич и дальше говорил громко, бледнея все больше: — Это ты убил мою мечту. Не в полном смысле ты, но такие, как ты.
— Евгений Ильич, не хочу я с тобой скандалить, да и время позднее. Утром ты захочешь, чтобы этого разговора не было, сам будешь утверждать, что нам приснилось обоим. Да ты это лучше меня знаешь. Я вижу, хорошая жизнь тебе надоела.
— Значит, я хотел бежать от хорошей жизни?
— Вполне возможно.
— Во всей этой истории я выгляжу очень смешным?
— Нет, не очень. И я мог попасть в похожую историю.
— Интересно, как бы ты себя повел…
— Может быть, так же.
— Как я, что ли?
— Ну, с некоторой разницей.
— С какой?
— Пока не знаю.
— Почему обо мне наперед знаешь?
— Ты лучше меня.
— И потому — хуже? Сивцов, почему ты так спокоен? Можно подумать, что тебе трижды нагадала цыганка, ты ей поверил, и теперь ничто и никогда не может тебя поколебать. Хорошая тебе попалась цыганка…
— Понимаешь, Евгений Ильич… ты этажом выше, тебе и покуражиться можно… Но дело тут не только во мне или в тебе — каждый, какой бы он пост ни занимал, пусть даже самый маленький, должен все делать с полной ответственностью. У меня, может, тоже бывает плохое настроение, но я не хочу показывать его другим.
Сивцов говорил, Евгений Ильич слушал, разглядывая стены, потолок и предметы в квартире.
— От чего это след на стене, что здесь было? — спросил Евгений Ильич.
— Портрет висел. Какой-то военный… Как я поселился, старуха унесла портрет к себе.
— А до тебя жили здесь квартиранты?
— Жили.
— Почему она сняла портрет, когда ты пришел?
— Мало ли что пришло ей в голову.
— И все-таки совпадение это или нет? Связано тут что-нибудь с тобой? Ты считаешь, не связано?
— Евгений Ильич, я понимаю, о чем ты подумал, и все-таки скажу: ты прав для себя, а я больше: я — для всех.
— А для тебя кто?
— Все.
— Эти «все» даже не знают о твоем существовании. Ты для них нуль. Ты хочешь быть нулем? Нет, никто не хочет быть нулем, каждый хочет стать богом. Что же тогда получается: боги повелевают богами? Что это, по-твоему, как не война богов?
Сивцов иронически взглянул на Евгения Ильича и, считая, что это уже конец разговора, вяло сказал:
— Богов нет, есть только люди. Я тоже когда-то думал, что я — бог, но очень быстро передумал.
— A-а, значит, и тебе казалось? Только я тоже знаю, что ты не бог, но, признайся, хотел бы затесаться в боги? Потихоньку, без шума. Ничего нет, нет… и вдруг Сивцов — бог! Ты бы меня сжег в секунду!
Сивцов с улыбкой смотрел на Евгения Ильича: мол, говори, говори, я слушаю…
— Ты подлец, Сивцов!
Сивцов отклонился от стола на спинку плетеного кресла и со спины и с боков стал похож на рыцаря, защищенного панцирной сеткой.
— Я не обижаюсь, — ответил он. — Если бы я знал, что ты говоришь серьезно, тогда…
— Все до одного слова серьезно.
— Я не верю.
— Конечно, ты не признаешься. Тебе это не нужно.
— Но ты же знаешь, что я не подлец. — Лицо Сивцова еще улыбалось.
— Я твердо знаю, что ты подлец, нисколько в этом не сомневаюсь. Может, теперь ты обидишься на меня?
— Немного подожду. Мне важно выяснить, где и когда я подлец. Я не отрицаю: могло быть, но только, смотря как понимать. Не всегда подлость — подлость.
— Всегда, — выпалил Евгений Ильич, как школьник, хорошо выучивший урок.
— О не-ет! — многозначительно произнес Сивцов.
— Дело не в конкретном случае. Ты, Сивцов, пространный подлец. Тебя поймать почти невозможно. Ты — оборотень! Так вот, я тебя задушу, я расправлюсь с тобой, я буду тебе и судья, и защитник!
С искаженным лицом, хрипя какие-то непонятные слова, Евгений Ильич медленно стал подходить к Сивцову. Тот с изумлением и восторгом смотрел на своего бывшего начальника и не собирался ни бежать, ни как-нибудь защищаться.
«Он меня не боится… Я ему не страшен…»
Евгений Ильич крикнул что-то по-дикарски и закатился истерическим смехом.
— Евгений Ильич, что с вами, остановитесь…
Красный, со слезами на глазах, Евгений Ильич, пошатываясь, сел за стол.
— Я ведь умею искусственно смеяться. В детстве научился… Посмотри, как я буду смеяться!
Сначала смех Евгения Ильича был прерывистый и как будто театральный, но скоро его уже нельзя было отличить от естественного.
— Ну, как? — спросил Евгений Ильич. — Нет, похоже на настоящий смех?
— Я бы так не смог.
— Сразу и не сможешь. Этому надо учиться…
Сивцов смотрел на Евгения Ильича с завистью:
— Да вы, Евгений Ильич, прекрасно играете! У вас талант! Я всегда чувствовал в вас что-то такое…
Утром, чтобы не разбудить Евгения Ильича, Сивцов неслышно собирался на работу: осторожно ходил по комнате, старался не наступать на скрипевшие половицы. Так же неслышно Сивцов хотел уйти, в это время Евгений Ильич, одетый, вышел из своей комнатки.
— Спали бы, Евгений Ильич, еще только полседьмого. Я что, разбудил?
— Да нет, сам проснулся. Я же всегда в это время просыпаюсь. Едем вместе: ты на работу, а я — домой.
