И тут она разрыдалась, громко, сердечно, чувственно содрогаясь всем телом. Сергей растерялся. Прижимая девушку к себе, он бормотал что-то невнятно, пытался успокоить её, но совершенно не был уверен, что его голос производил должное действие. Вот её голос задел Сергея не на шутку. И нежная кожа щёк, и мокрые губы, и рассыпавшиеся волосы, на которые падал сквозь окошко сияющий лучик солнца.
– Я так боюсь, – прошептала Ксения и подняла на Сергея глаза, из их изумрудной глубины будто ударил электрический разряд.
Лисицын содрогнулся. Под колдовским взглядом женщины его кровь запульсировала по телу. Необъяснимая, непреодолимая страсть, стремительно выросшая из неумелой нежности, загудела в нём. Ксения затаила дыхание. Подавшись вперёд, она коснулась ртом его губ.
– Я боюсь…
Её руки притянули Сергея к себе.
Он медленно поднял её льняную рубаху до самого живота и вдруг торопливо, рывком сдёрнул с неё свободные шорты. Она, громко дыша и всё ещё тихонько всхлипывая, стянула с него джинсы.
– Ксюша…
– Давай же! – отозвалась она…
Затем они долго лежали рядом, вновь ласкались и опять лежали неподвижно, постепенно погружаясь в наступающие сумерки и заглядывая друг другу в глаза. Слегка отодвинулись друг от друга, словно змеи, готовые зачаровать добычу взглядом, а на кончиках их языков дрожали тысячи вопросов.
И вдруг Лисицын вскочил.
– Что ж это мы? Время же! Вечер на носу, чёрт возьми!
Он быстро оделся.
– Всё, Ксюха, оставайся здесь. Хозяйничай, но никуда не отлучайся. Поняла? Ты меня слышишь? Скоро приеду я или Ваня.
– Дядя Ваня? – улыбнулась она, продолжая лежать на спине.
– Да, дядя Ваня…
Смотреть на неё было делом мучительным, ибо желание немедленно выпускало щупальца и впивалось в тело снова и снова, так что Сергей поспешил повернуться спиной к соблазну и выйти. Он мчался в глубоком молчании минут двадцать, после чего неожиданно ударил по педали тормоза, пролетел ещё метров десять, оставляя на дороге чёрные тормозные следы, и наконец мёртво остановился. Голова рухнула на руль.
– Ну и дурак ты! Какой же ты дурак. Зачем же ты с ней…? Вляпался в бабьи силки без всякой причины, как самая пустоголовая дичь… Тоже мне охотник!
Многие из тех, с кем Лисицын вёл знакомства, называли Сергея Охотником за его меткие слова. Он не считал это сравнение верным, так как ни за кем специально не охотился, никого не убивал, никогда не вёл ни открытой, ни тайной войны.
Но была причина, по которой Сергей никогда не отказывался от прозвища «Охотник». Лет в шестнадцать ему попала в руки книга, где рассказывалось о безымянном человеке в безымянной стране, который помогал обездоленным, без суда и следствия уничтожая бандитов. Всё в книжке было очень похоже на окружавший Сергея мир и вместе с тем всё было очень по-другому, очень напоминало далёкий Дикий Запад, где жили крепкие и честные мужчины, носившие револьверы на бёдрах. Главным действующим лицом был некий Охотник, и Серёжа Лисицын, будучи легко увлекающимся и романтически настроенным юнцом, прикипел душой к этому непонятному человеку-бродяге с револьвером за поясом, старался подражать ему во всём. «Он странно выделялся на фоне общей массы горожан. Замшевая куртка его в отдельных местах совсем почернела от времени, обтрёпанная бахрома на плечах спуталась, почти незаметные остатки бисерной вышивки больше походили на прилипшую грязь, чем на убранство. А длинные неухоженные волосы наводили на мысль, что с ними сумел бы справиться только очень опытный парикмахер». Некоторые строчки той книги Серёжа запомнил на всю жизнь, особенно ему нравились слова Охотника о смерти: «Я хочу драться, но я не хочу никого убивать. Это парадокс. В нашей профессии мы должны жаждать чужой смерти, а я не хочу. Как так может быть? Я начинаю замечать, что становлюсь похожим на самоубийцу, который ищет пули. А Охотник вовсе не самоубийца, пусть он и смертник. Он обязан жить, хоть и не имеет права цепляться за жизнь. Раньше я сочинял стихи. Но поэт во мне умер, и вместо него родился теперешний я. У меня ещё в школьные времена проявлялась страшная потребность умереть. Какая-то непреодолимая установка. Как гипноз. Умереть за кого-то. Чтобы показать мою силу. Не сломать что-то, не разрушить, а именно умереть. Легко, просто…» Да, Лисицын был влюблён в того Охотника и по молодости подражал ему во всём. Но жизнь сложилась иначе.
И всё же друзья были правы. Окружающий мир был для Лисицына бескрайним полем со снующими по его поверхности бесчисленными мишенями. Мишенями служили идеи, на которые Сергей то и дело набрасывал петлю и подтягивал к себе, превращая их в литературные публикации.