– Опять чехарда какая-то, – медленно проговорил он, не спуская глаз со стеклянной двери, замазанной белой краской.
Гоша побледнел и потянул одеяло, закрыв себя до середины лица. Так обычно прячутся дети от великой опасности. Одеяло самая надёжная защита, под ним никто никогда не обнаружит, под ним становишься невидимым, потому что его окружает сказочный ореол спасительных детских иллюзий. Однако в данном случае дело обстояло прозаичнее. Из-за двери прозвучал голос:
– Эй, в палате, не дурите. Мы тут всех тихарей повязали. Кладите стволы на пол и не рыпайтесь.
Телохранитель, покрывшись крупными каплями пота, выжидающе перевёл глаза на Гошу. Лисицын впервые видел охранников в такой передряге. Вопрос стоял о жизни и смерти. Ситуация сложилась явно не в пользу больничной палаты, и телохранитель мог бы со спокойной совестью положить оружие. Но он ждал. Он был на работе. Он был на войне. Он был честным исполнителем обязательств. Он был готов умереть заданное им слово. Сергей невольно вспомнил Когтева. «Договор – вот единственный закон». У этого взмокшего от напряжения жлоба с пистолетом в руке был заключён договор, и расторгнуть этот договор мог только Гоша.
– Вы слышите нас? Мы входим! Нас много!
– Опусти… опусти, – выдавил из себя музыкант, – оружие опусти… пусть войдут… иначе…
Телохранитель переложил «Макаров» в левую руку и поднял её вверх, правой открывая дверь. В палату вошли, зыркая по сторонам, пять человек. Одеты кто как (майки, рубашки, куртки), зато все при оружии.
– Быстро собрались и свалили отсюда, – сказал первый, словно объявив о чём-то сделанном.
– Куда?
– К Корейцу, Гоша, к Корейцу. Он сгорает от нетерпения, чтобы ты сбацал ему на гитаре и поцеловал в задницу.
Саприкова схватили под руки с двух сторон и поволокли к двери.
– А ты что стоишь? – длинноволосый парень в затемнённых очках ткнул Сергея стволом пистолета в спину. – Приглашаются все, кто тут находится.
– Я-то при чём тут?
– Там разберутся. Будешь лишний, так тебя пинком под зад выпроводят.
Сергей устало вздохнул, но перечить не стал. Похоже, охотничий нюх опять подвёл его. Снова ловушка, снова не на него, и снова он попадает в неё, как самый последний дурак. В коридоре молча толпились крепкие ребята. На первый взгляд могло показаться, что они просто чего-то ждали, но, рассматривая их внимательнее, можно было заметить, что некоторые из них явно держались более уверенно, другие – менее, одни подпирали других пистолетами и короткими автоматами. Когда Гошу вытащили из палаты, все шевельнулись.
– Спокойно, спокойно. Все на своих местах. Мы уходим, вы остаётесь здесь, – скомандовал кто-то.
Возле Лисицына лёгкой походкой прошёл парень с большой сумкой на плече, укладывая в неё оружие и трубки мобильных телефонов, отобранные у телохранителей Саприкова.
– Всё, братва, теперь мы отваливаем, а вы заходите в палату. Руки держите за спиной. Лёня, свяжи их. Передавайте привет Чемодану!
Налётчики покинули больницу, не поднимая шума. Один из них остался в конце коридора последить, не выберется ли кто из палаты Саприкова немедленно, и через пятнадцать минут тоже ушёл, скрипя кроссовками. При выходе из больницы никто не обратил на молчаливую группу людей никакого внимания. Они распределились по трём «жигулёнкам» и быстро уехали.
Гоша не решился издать не звука, ощущая болезненное прикосновение ствола к своим рёбрам. И каким же нелепым показался ему мир в ту минуту! Недосягаемой роскошью были обшарпанные лавочки вдоль чугунной ограды, шум высоких берёз и тополей, тявканье бездомной собаки, чей-то беззаботный смех. Всё, что недавно выглядело жалким и презренным, вдруг наполнилось величайшим смыслом и ценностью. Потрескавшийся на дорожке асфальт, брошенный огрызок яблока, гудящая муха над собачьими экскрементами, люди в простенькой одёжке. Все вокруг могли дышать, просто дышать, просто смотреть под ноги или в небо. И никто не содрогался от ужаса. А он, Гоша Саприков, певец и композитор, которому поклонялись тысячные толпы, не мог даже остановиться теперь по собственному желанию, не мог шевельнуть пальцем без чужого на то дозволения. Его желания кончились, как кончилась, вероятнее всего, вся его хмельная жизнь, наполненная миллионами теперь ненужных вещей. Да, каким нелепым казался ему в ту минуту весь мир!
Машины неслись по Садовому кольцу. Ярко светило солнце. Сергей с профессиональным интересом разглядывал лица сидевших по обе стороны своих сопровождающих и затылки двух передних. Они казались на диво толстокожими, эти парни, хотя наверняка кожа была самой обыкновенной и легкоранимой. Но она лежала на шеях такими плотными складками, и прорастающая щетина сбритых волос настолько усиливала их сходство со свиной шкурой, что никак нельзя было избавиться от впечатления, что эти жлобы – толстокожие.
Первая машина остановилась перед центральным входом в кафе «Титан», две другие, что везли Гошу и Лисицына, вкатили во двор, поочерёдно подпрыгнув на асфальтовой кочке и всплеснув коричневую лужу. Они остановились возле железной двери чёрного входа.