– Выходит, – сказал я, – что ты не считаешься с мировыми…
– До свидания, старик! – сказал Петтит.
– …авторитетами, – завершил я свое возражение. – Послушай, старик, если там, у отца, вам понадобится еще продавец или толковый бухгалтер, обещай, что напишешь, ладно?
– Мы отплываем на «Сельтике» утром в восемь часов, – сказала Онорайя, срывая вылезшую нитку на своем кружевном рукаве.
– Я услыхал об этом, – сказал молодой Айвз, уронив шляпу. – И я пришел пожелать вам приятного путешествия.
– Разумеется, вы могли только услыхать об этом, – с холодной любезностью сказала Онорайя, – потому что нам не представилось случая самим уведомить вас.
Айвз взглянул на нее вопросительно и безнадежно.
Звонкий голос на улице пропел довольно музыкально лейтмотив уличного торговца сластями: «Леде-е-е-нцы, хорошие, свежие ле-де-е-е-нцы».
– Это наш старик разносчик, – сказала Онорайя, высовываясь в окно. – Я хочу купить конфеты с билетиками. В лавках на Бродвее и в помине нет таких вкусных конфет.
Разносчик остановил свою ручную тележку против дома. У него был совершенно необычный для уличного торговца праздничный вид. На нем был ярко-красный галстук, из складок которого выглядывала булавка с подковой, чуть что не в натуральную величину. Глуповатая улыбка морщила его худое, смуглое лицо. Полосатые манжеты с запонками в виде собачьих голов прикрывали загар его кистей.
– Мне кажется, он собирается жениться, – с соболезнованием сказала Онорайя. – Я никогда прежде не видала его таким. И сегодня он, право, в первый раз так выкрикивает свой товар.
Айвз бросил на тротуар монету. Разносчик знал своих покупателей. Он наполнил бумажный пакет, влез на крыльцо и подал пакет в окно.
– Я вспоминаю… – сказал Айвз.
– Подождите, – сказала Онорайя.
Она вынула из ящика письменного стола маленький портфель, а из портфеля – маленькую, тонкую бумажку в четверть дюйма.
– В эту, – сурово сказала Онорайя, – была завернута первая, которую мы развернули.
– Это было год назад, – как бы оправдываясь, сказал Айвз и протянул руку, чтобы взять бумажку.
«Клянусь тебе, мой друг, сердечно: тебя любить я буду вечно» – вот что прочитал он на тонкой, узкой бумажке.
– Нам надо было бы уехать две недели назад, – скороговоркой заговорила Онорайя. – Лето такое жаркое. Город совершенно опустел. Некуда пойти. Впрочем, говорят, что в некоторых садах на крышах интересно. Пение или танцы в каких-то из них привлекают публику.
Айвз не дрогнул. Когда находишься на арене, нечего удивляться, что противник наносит тебе удары под ребра.
– Я пошел тогда за разносчиком, – некстати заговорил Айвз, – и дал ему пять долларов. Я догнал его на углу Бродвея.
Он потянулся к пакету, лежавшему на коленях у Онорайи, взял одну завернутую четырехугольную конфетку и медленно развернул ее.
– Отец Сары Чилингворт, – сказала Онорайя, – подарил ей автомобиль.
– Прочтите это, – сказал Айвз, протягивая ей полоску бумаги, в которую был завернут леденец.
«Нас жизнь учит обращенью, любовь же учит нас прощенью».
Щеки Онорайи запылали.
– Онорайя! – воскликнул Айвз, вскакивая со стула.
– Меня зовут мисс Клинтон, – поправила его Онорайя, выпрямляясь, как Венера, выходящая после купанья на пляж. – Я запретила вам называть меня этим именем.
– Онорайя, – продолжал Айвз, – вы должны выслушать меня. Я знаю, что я не заслуживаю прощения, но я должен получить его. У человека бывают иногда минуты безумия, за которые не ответственна его настоящая природа. Я готов все пустить по ветру, кроме вас. Я разбиваю цепи, сковавшие меня. Я отрекаюсь от сирены, которая оторвала меня от вас. Пусть купленные у этого уличного торговца вирши ходатайствуют за меня. Любить я могу только вас одну. Да научит вас любовь прощенью, а я… «тебя любить я буду вечно…».
На Западной стороне квартал между Шестой и Седьмой авеню пересекается в центре переулком, который оканчивается на маленьком дворе. Это театральный квартал, жители его – кипящая пена полудюжины наций. Атмосфера здесь – богемная, говор – многоязычный, существование – случайное.
На дворе, в конце переулка, жил продавец леденцов. В семь часов он заворачивал свою тележку в узкий проезд, опирал ее концом на каменный выступ и садился, чтобы освежиться, на одну из оглобель. Вдоль переулка всегда гулял свежий ветер.
