– А ты, оказывается, не спишь, – сказала она шепотом, улыбаясь Фионе. – Я сварила суп. Если честно, то я, конечно, разогрела суп из банки, которую принес твой отец.
Это был лучший вариант. Стряпать Мораг не умела. Но Фиона так проголодалась, что съела бы сейчас все что угодно. У нее промелькнула мысль, не сказать ли Мораг, чтобы та больше не называла Роджера ее отцом, но тогда пришлось бы ей все объяснять, а этого Фиона делать не хотела. Не сейчас.
– Дверь заперта? – спросила она.
– Конечно. Неужели ты проспала мастера? Он все сделал честь по чести и поставил нам новый цилиндровый замок. Наверное, твой отец заплатит по счету?
«Надо будет поговорить с ней обо всем, не откладывая в долгий ящик», – подумала Фиона, потому что каждый раз, как Мораг произносила «твой отец», она чувствовала укол в сердце.
– Да, он что-то такое упоминал…
– Я позвоню ему и поблагодарю. Мы могли бы ему…
– Когда ты выходишь на работу? – перебила ее Фиона.
– Ой, я всю неделю буду сидеть дома. Мне удалось отложить намеченные дела, да к тому же я в основном все произвожу онлайн – перевод денег, покупки и все такое. Так что ты не беспокойся.
– Спасибо, – сказала Фиона и попыталась сесть.
В глазах потемнело, и она упала на подушку.
– Я помогу тебе, – предположила Мораг и подсела на край кровати, чтобы поддержать Фиону. – Расскажешь мне, что случилось вчера ночью? – спросила она с ласковой улыбкой.
– Если б я знала…
Фиона помнила, что ходила с Мораг на открытие выставки немецкой художницы Астрид Рёкен. Одна галерея в Стокбридже без конца уговаривала ее привезти из Берлина в Шотландию свои картины. Та долго тянула с решением, так как в последние годы работала с объектами, забросив живопись. В конце концов стороны пришли к компромиссу, договорившись выставить вместе с картинами некоторое число избранных объектов. Мораг была зачарована картинами: головами, лицами, гримасничающими рожами, созданными после возвращения Рёкен из Нью-Йорка. Фиону больше заинтересовали объекты «I adore my unknown father»[28] – живописная вариация на тему «Отче наш», или «Сколько весит вчерашний снег». Они как раз остановились перед «Первозданными тенями», восхищаясь точным расчетом, с каким были изображены лежащие на куче песка тени, отброшенные африканскими деревянными статуями. Выставочный зал был битком набит посетителями, шампанское лилось рекой. Художница, тоненькая женщина, выглядела ужасно хрупкой рядом с галеристом, у которого была фигура профессионального боксера. Она излучала жизнерадостность, обменивалась шутками с журналистами, привлекая к себе внимание артистической публики, среди которой все из принципа напускали на себя скучающий вид. В первые же минуты Мораг так увлеклась ею, что решила непременно сделать о ней документальный фильм. Она протолкалась поближе к художнице, а Фиона вдруг увидела перед собой отнюдь не безмятежное лицо молодого парня, с которым они как-то переспали.
– Привет, – поздоровалась она, стараясь держаться нейтрального тона, пока ей не вспомнилось его имя. И о чем они с ним тогда говорили.
– Пока ты не спросила меня, что я тут делаю, предупреждаю: я знаком с Астрид. – В его голосе слышались капризные нотки.
Тут она вспомнила: Ян. Из Берлина. Двадцать восемь лет. Учится на искусствоведческом, а может быть, уже кончил. С немецкими студентами никогда нельзя знать наверняка. Зачем-то там приезжал в Эдинбургский университет, зачем – она, конечно, уже не помнила. Он был хорош собой, поэтому, вероятно, она с ним и пошла. Дело явно было не в каком-то сверхъестественном обаянии, разве что он тогда вел себя совершенно иначе, чем в эту последнюю встречу.
– Ну да, из Берлина, верно? – спросила Фиона, только чтобы что-то сказать.
– Я там устраивал ее выставку, еще три года назад.
– Вы уже успели поговорить?
– Конечно. Я встречал ее в аэропорту.
– Как любезно.
– Да.
Нервное молчание, пока наконец не подоспел кто-то с шампанским. Фиона залпом осушила свой бокал и тотчас же подставила его, чтобы ей снова налили.
– Ты ни разу мне не позвонила.
