– Боже! Тетя Маша! Что ты говоришь? – Таня даже поперхнулась вдруг от неожиданности и подавилась не просохшими еще слезами. – Не может быть! Это до такой степени неправдоподобно, что не укладывается в голове. Ты хочешь сказать, что наш дружный коллектив имел внутри себя сексота?
– Ты представляешь себе такое? И этот кто-то был самой настоящей сволочью мерзопакостной! – возмутилась тетя Маша.
– Да! И этот кто-то в нашей лаборатории оказался самым гнусным мерзавцем из всех, которые я могла себе представить? Какой ужас! Как же он может жить дальше на этой земле, имея за спиной троих хороших убитых людей и одного младенца! Моего сыночка! Неужели этот мерзавец не побоялся Бога!
– А потом рано утром забрали Феликса и повезли с обыском на его дачу. – продолжала тетя Маша.
– А что, дача на самом деле была? – удивилась Таня.
– Да какая дача. Бабушкин старый дом в деревне. – тетя Маша вздохнула.
– А что они там искали?
– Огромные деньжищи за спирт, и за украденный зачем-то перфоран. Они всех пугали тюрьмой и требовали сознаться в воровстве этот вашего перфорана, будь он неладен.
– И потом.
– Потом ничего не нашли и уехали, а он на этой даче остался. А утром его нашел сосед. Повешенного. Мы все уверены, что его они сами повесили. От злости! Потому что после их отъезда никто к нему в дом не заходил, да и следователь намекнул, что он с ночи висел, а не утром повесился. Вот так вот! Девочка моя. Жалко мне тебя как! Ребеночка потеряла?
– Потеряла, тетя Маша. Ой, потеряла… – и опять но уже совсем тихо заплакала. Тетя Маша обняла ее за плечи и стала гладить по спине.
– И куда ты теперь? – спросила она.
– Поеду домой, к маме и папе. А что делать? Лаборатории больше нет и работать мне здесь негде. Восстановлюсь в институте, отчислили наверняка, буду сдавать экзамены, получу в конце концов диплом и начну искать работу. А может и не буду работать. Буду в себя приходить. Не знаю.
– Я ж ваши вещи сохранила. Да! Ты их забери. Мало ли чего. А потом Сашины вещи тоже надо куда-то… Может матери позвонить? Детям могут пригодиться. Парни растут, два. Я позвоню….
Таня приходила в себя потом почти два года.
Дома ее встретили как «потерпевшую на войне», и старались чем могли отвлечь «ненаглядницу» от ее проблем и боли. Ба Тоня не давала ей делать по дому ничего. Она очень переживала за «внучечку» и позволяла ей бездельничать, или «вытворять все», что та захочет или что ей «заблагорассудится».
Бабушка была единственная, кому она однажды взяла и рассказала все. И про Вадима, и про аборт, и про Сашу, и про кровь, и про Ангела Эрлиана, и про тюрьму, и даже про то, что очень хочет родить ребеночка, неважно от кого. Ба Тоня ее понимала и старалась не осуждать, но, как человек очень мудрый вдруг изрекла такую фразу, над которой Таня думала несколько месяцев, прокручивая события в воспоминаниях, как заезженную пластинку в уме туда-сюда:
– А это все, моя милая, потому, что ваша любовь с самого начала на крови замешана была! Она вам и помешала. Ох, уж, эта кровь человечья! Скоко в ней тайн! Скоко на ней дурного глаза и всяких проклятий! Вот ты ж не знаешь, чего там тебе в спину со злости кинули эти бандиты, которыи в тюрьму загремели, какие проклятия? А у тебя теперь вся жисть наперекосяк пошла! Терьпи, девка, пока на свои рельсы все встанет….
Поэтому и стала закрывать глаза на все Танины «завихрения».
За это время Таня все-таки, с трудом пополам закончила институт и получила диплом. Просто, в промежутках между учебой она ударилась во все тяжкие. Ее «понесло по мужикам». Она решила во что бы то ни стало забеременеть. Поставила себе такую цель. Решила ни на кого не обращая внимания, не слушая людей и их осуждения, просто забеременеть. И все!
Она стала настоящей московской львицей. «Таскалась» по клубам и ночным заведениям. Правда, не позволяла себе употреблять спиртное и старалась знакомиться с молодыми людьми по принципу «отличный и трезвый генофонд».
Они, и, правда, были, все, как на подбор! Стройные, красивые, успешные и богатые. Она ничего от них не хотела, только ребенка и сразу предупреждала, что претензий иметь не будет. Эти бесконечные пробы дали четыре беременности, но ни одного ребенка.
Как только Таня беременела, тут же сдавала анализы и начинала «борьбу за плод», как сохраняя все в секрете, называла теперь это ба Тоня. И борьба была не в ее пользу.
И вот теперь она опять была беременна. Она стояла у плачущего окна и рассматривала две тестовые полоски из аптеки, которые говорили ей об очередной беременности!
Это был ужас! Этот ужас повторялся уже два года и не давал покоя. Она не могла и не хотела объяснять своим молодым людям, почему будет делать аборт. Этот – Игорь, был уже четвертый, который тоже не поймет, почему нельзя оставить ребенка и не идти на очередную операцию.
