Первое из двух последних писем Дима с Аней наполовину расшифровали ещё полчаса назад, с Максимом. Убедившись, что речь в нём идёт исключительно о биографии плантатора, Макс сорвался в Белен. Между тем картина из письма складывалась понятная и до смешного знакомая – слишком уж судьба дель Кампо напоминала судьбу Затрапезного со всеми его полотняными мануфактурами, красильнями и бумажными фабриками.
Потомок выходцев из Андалусии, одних из первых переселенцев, бежавших в Новый Свет после засухи в тысяча пятьсот двадцать первом году и впоследствии подвизавшихся то в скотоводстве, то в конкистадорских экспедициях, Карлос дель Кампо и сам поначалу брался за любую возможность заработать. О его молодости Гаспар почти ничего не знал, однако выяснил, что уже к двадцати пяти годам тот поставлял в Испанию кожи для подвижных частей различных механизмов, для кузнечных мехов, рессор и всего остального, потребность в чём усилилась после начала промышленной революции в Европе. Кроме того, кожи дель Кампо шли и на более привычные нужды: сапоги, шоры, постромки.
Не удовлетворившись этим, Карлос занялся заготовкой солонины, которую продавал действующему флоту вице-короля и в некоторые из шахтенных городов Верхнего Перу. По словам Гаспара, это было довольно смелое решение. Прежде в Перу заготовкой солонины занимались редко, а туши забитых для кожи коров часто оставляли гнить без всякой пользы – с них среза́ли только ту часть мяса, которую можно было съесть без засолки.
На этом Карлос не остановился. Предчувствуя, что в поставках солонины и кож вскоре будет невозможно конкурировать с торговцами из аргентинского Буэнос-Айреса, дель Кампо вложил накопленные средства в, казалось бы, значительно более рискованное предприятие. Гаспар во всех подробностях описывал удивительную прозорливость Карлоса и его желание обустроить собственную хлопковую плантацию. Подобных плантаций в Перу было не так уж много. Ещё инки в прибрежных районах выращивали несколько сортов хлопчатника, однако в колониальный период их занятие не получило ощутимого продолжения.
Итак, дель Кампо к тысяча семьсот шестидесятому году отстроил себе на северном побережье Перу собственную асьенду в духе римской виллы, окружённую амбарами, конюшнями, отдельными зданиями для работников и, конечно же, хлопковыми полями, на которых трудились как рабы, так и наёмные индейцы. В те годы окрепла хлопковая промышленность Каталонии. Каталонцам удалось механизировать как прядильный, так и ткацкий процесс, – именно им Карлос и начал поставлять свой хлопок-сырец, на чём разбогател ещё больше, чем на кожах и солонине.
Впоследствии дель Кампо задумался о строительстве цеха для переработки сырья и об организации собственной полотняной мануфактуры – прежде всего для внутренней, то есть перуанской торговли, так как вывоз готовой хлопчатобумажной ткани в Испанию был частично ограничен, а торговля с соседями, Новой Гранадой и Новой Испанией, была вообще под запретом. Гаспар в письме к Сергею Владимировичу указывал, что в эти годы, скорее всего, и состоялись первые ознакомительные экспедиции к будущему месту Города Солнца, которые по неизвестной причине произвели на Карлоса исключительное впечатление.
Как бы там ни было, всё изменилось в тысяча семьсот шестьдесят третьем году – за год до встречи дель Кампо с Затрапезным. Именно тогда Карлос, никак не обосновав своих вложений, начал закупку горно-шахтенного оборудования, да и в целом стал отходить от торговых дел, переложив управление пока процветавшей плантацией на своих помощников. Наконец, в шестьдесят четвёртом году он побывал в Испании. Познакомился там с Затрапезным, и с тех пор его прежде стремительное и неотступное обогащение остановилось. Возможно, с Алексеем Ивановичем его изначально свели общие полотняные интересы.
Но ты прав, Серхио, детали не имеют особого значения. Неважно, с чего началось их общение. Важно лишь, что дальше в жизни дель Кампо творилось сплошное умопомешательство. Хотя нельзя не отметить, что на то были вполне объективные причины. Ну, или сам Карлос сделал всё, чтобы они казались именно такими.
