Катерина возражать не стала. К капищу, значит, к капищу, благо отсюда недалеко. Она шла первой, выбирая дорогу сквозь сырые черные заросли. Сзади дышал в спину Олег. За ним Лазарев и остальные. Уркообразный Валера замыкающим. В принципе можно было улучить момент, нырнуть в чащу – и поминай, как звали. Даже если Олежек будет стрелять, попасть не сможет, тут не на стрельбище, два шага – и цель уже не видна. Но бежать Катерина не собиралась. Смысл переться спасать людей, если сейчас бросить все и уйти? Легче было херней не страдать и дома на диване сидеть. Лазарев задумал безумное. Нормальные люди так себя не ведут – оружие, навязчивые идеи, мутные личности, темные цели. Дядька Николай оказался прав, впрочем, как и всегда. Лазарев в Лесу не впервые, а тех, кто возвращался в Лес, Катерина могла на пальцах пересчитать. Все они погубили себя и погубили других. Зачем Лазарев вернулся, ответы на какие вопросы искал? Почему поставил на карту жизни людей и собственной дочери? Катерину пронзила зябкая дрожь. Она вдруг отчетливо поняла – живой ее не отпустят. Глупые фантазии? Возможно. Но лучше такая вот паранойя, чем никогда не увидеть детей…
Она лихорадочно перебирала варианты. Справиться одной с тремя мужиками? Ага, тут тебе не кино, живо угомонят. Пока ты им нужна, надо действовать. А часики тикают, тик-так, тик-так, и сигналом будильника будет выстрел в висок… До капища минут тридцать ходьбы. Острое и опасное отобрали, теперь даже глаза нечем выцарапать, ногти подстрижены коротко. И тут она вспомнила Наташкин подарок. «Мама, если заблудишься, смотри через него и домой тропинку найдешь». Катерина сунула левую руку в карман дождевика. Кусок бутылочного стекла был гладким и холодным на ощупь, бритвенный, зубчатый край колол пальцы, грозя рассечь кожу малейшим прикосновением. «Вернусь – Натке задницу напорю», – разозлилась Катерина. Надо же, игрушку нашла!
Катерина сжала осколок в ладони. Боли почти не было, она просто почувствовала разрез. Между пальцев потекли теплые струйки, кровь заполняла карман. Катерина вытащила руку, роняя багровые капли на мох и ломкую, сухую траву. Она улыбалась. Лес взволнованно зашумел. В километре к северу тощая, изломанная, перевитая гнилыми жилами тварь замерла в болотном распадке, задрала к небу уродливую башку и шумно потянула воздух чернеющей на месте носа дырой.
Кривые, паршивые елки с затянутой седой паутиной хвоей нехотя расступились, открывая древнее капище. На поляне, не зарастающей сотни, а может, и тысячи лет, из склизкого мха торчали окатанные ледником или руками человека круглые валуны. Желтый, зеленый и серый лишайник чертил на боках узоры, напоминавшие ощеренные звериные пасти. Место вселяло беспричинный навязчивый страх. Лес подступал вплотную туманной стеной, смердящей болотом и падалью.
Катерина остановилась. Рана запеклась, карман дождевика пропитался насквозь и прилип к бедру. Голова немного кружилась, порез ощутимо пекло. Ничего, бывало и хуже, а главное, еще будет, когда подменка объявится. Тварь придет только за ней, другие ей не нужны, и это открывало простор для фантазии.
Сзади послышался глухой стон, мимо дерганым манекеном проследовал Лазарев. Его колотило, рожа пошла красными пятнами.
– Это оно, оно… – он коснулся камня рукой. – Вон там стояла палатка.
Лазарев охрип:
– Они были внутри, мама и папа.
– Родители привели тебя? – спросила Катерина, затягивая время. Ответа не ждала, но Лазарев неожиданно пошел на контакт.
– Я сильно болел, врачи оказались бессильны, а утопающий хватается за любую соломинку, тем более убитая горем мать. Она узнала про Лес, думала, он сможет помочь.
– Помог?
– Как видишь. Я жив и здоров. И сверх того Лес подарил мне удачу, мой отец был простым инженером с копеечной зарплатой и мечтой о подержанном «жигуле», а у меня бизнес, связи, деньги, депутатский мандат.
– А цена? – затаила дыхание Катерина. Она как никто знала – Лес всегда забирает вдвое больше, чем отдает.
Лазарев скривился и прошептал:
– Родители погибли, лежали, страшно истерзанные, рядом со мной в спальных мешках. Из Леса я вышел один, долго плутал, дни, недели, может быть, месяцы. Водитель молоковоза заметил на обочине полумертвого мальчика. Потом детский дом, девяностые, я добился всего, чего только желал. А три года назад все рухнуло. Леночке поставили страшный диагноз, – он привлек дочку к себе. – Израиль, Германия, все впустую, и тогда Лес позвал меня, обещая еще одно чудо, я слышу это в шорохе листвы за окном, в порывах ветра и шуме дождя. Он говорит со мной. Он требует. Я ему обещал…
