— Дело в том... что я действительно знаю больше, чем показываю. Но акцент я не имитирую. Я родился на лоне Темзы и этим горжусь. — Линч распустил шпагат, раскрыл ткань и взял брошь двумя пальцами. Он поднес ее к свету, разглядывая своими светлыми, внимательными глазами. — Она принадлежала моей матери, упокой Господь ее праведную душу. Да, она стоит немало монет, но я ни за что с ней не расстанусь. Никогда. Единственное, что мне напоминает о матери. — Линч чуть повернул брошь, и свет блеснул с ее золотого края в глаза Мэтью. — Правда красивая вещь? Очень красивая. Как она была. Красивая-красивая.
И снова брошь повернулась, блеснув в глаза Мэтью. Голос Линча стал тих почти до неслышимости.
— Никогда бы с ней не расстался. Ни за какие деньги. Такая красивая. Красивая, красивая, красивая.
Повернулась брошь... блеснул свет...
— Никогда. Ни за какие деньги. Видишь, как блестит? Красивая-красивая. Как она была. Красивая-красивая...
Брошь... свет... брошь... свет...
Мэтью уставился на золотой блеск. Линч медленно стал наклонять брошь в луче солнца, регулярными — завораживающими — движениями.
— Да, — сказал Мэтью. — Красивая. — С неожиданным трудом он отвернулся от броши. — Я хотел узнать о книге.
— А, о книге! — Линч медленно поднял указательный палец левой руки, и Мэтью снова не мог отвести от него глаз. Линч описал этим пальцем в воздухе кружок, потом медленно опустил его к броши. Глаза Мэтью следили за плавным спуском, и вдруг опять оказалось, что он смотрит на свет... на брошь... на свет... на брошь... — Книга, — тихо повторил Линч. — Книга, книга, книга, книга.
— Да, книга, — сказал Мэтью, и когда попытался оторвать взгляд от броши, Линч остановил ее неподвижно в луче света секунды на три. Остановка оказалась такой же странно притягательной, как и движение. Линч снова стал перемещать брошь в свет и обратно медленными круговыми движениями. — Книга. — Непонятно, подумал Мэтью. Голос его прозвучал гулко, будто он говорил сам с собой из другой комнаты. — Почему... — Брошь... свет... брошь... свет... — Почему египетская культура?
— Завораживает, — ответил Линч. — Завораживает египетская культура.
Брошь... свет...
— Завораживает, — снова повторил Линч, и сейчас он сам говорил будто издали. — Как они... создали империю... на шевелящемся песке. Всюду вокруг... песок и песок... течет... медленно, медленно...
— Что? — прошептал Мэтью. Брошь... свет... брошь... свет...
— Течет... течет песок, — приговаривал Линч. ...свет... — Слушай, Мэтью. Слушай.
Мэтью слушал. Казалось, что в комнате потемнело, и только сверкала брошь в руке Линча. Не слышно было ничего, кроме тихого, гулкого голоса Линча, и Мэтью ощутил, что ждет каждого следующего слова.
— Слушай, Мэтью... течет песок... течет... красивый-красивый...
Голос шептал прямо у него в ухе. Нет: Линч был ближе. Ближе...
...брошь... свет... брошь... свет... Ближе.
—
...свет... течет-течет песок... брошь... свет красивый-красивый...
— Слушай, Мэтью. Слушай тишину. Все. Тихо. Все. Тихо. Все. Красиво. Красиво. Тишина, тишина... Город... стих... Будто... весь мир... затаил дыхание...
— А-ах! — выдохнул Мэтью. Это был панический крик тонущего пловца, ловящего ртом воздух. Рот открылся шире... шире... он услышал собственный вздох... страшный шум...
— Тихо, тихо... — приговаривал Линч тихим, певучим шепотом. — Все. Тихо. Все. Тихо.
— Нет! — Мэтью шагнул назад, налетел на дверной косяк. Он отдернул взгляд от блестящей броши, хотя Линч продолжал вертеть ее то на свету, то в тени. — Нет! Не... не выйдет...
— Что, Мэтью? — улыбнулся Линч, пронизывая глазами Мэтью до самого мозга. — Что не выйдет?
Он встал со стула... медленно... плавно... как течет-течет песок...
Ужас охватил Мэтью, такой ужас, какого он в жизни не знал. Ноги отяжелели, словно в железных сапогах. Линч шел к нему, протягивая руку, чтобы схватить за плечо или за локоть, и время замедлилось, стало пародией на себя. Мэтью не мог отвести взгляда от глаз Линча; они сделались центром мира, и все остальное было тихо... тихо...
Он знал, что пальцы Линча вот-вот возьмут его за рукав.
Собрав всю силу воли, Мэтью в отчаянном усилии крикнул прямо Линчу в лицо:
— Нет!
Линч моргнул. Рука его дрогнула на какую-то долю секунды.
И этого хватило.
Мэтью повернулся и опрометью бросился прочь. Бросился, несмотря на налитые кровью распухшие глаза. Бросился, хотя ноги налились свинцом, а горло пересохло, как текучий песок. Бросился, и тишина гремела у него в ушах, легкие жадно втягивали воздух, украденный у него несколько секунд назад.
Мэтью бежал по улице Трудолюбия, и теплое солнце растапливало лед, сковавший его мышцы и кости. Он не смел оглянуться. Не смел оглянуться. Не смел.
Но на бегу, оставляя побольше драгоценного расстояния между собой и мягким капканом, куда едва не попался, он осознал ненормальность и непонятную мощь той силы, которой владел Линч. Это было неестественно... чудовищно... это было —
